Мне снился на днях сон, столь ясный и поучительный, что я почёл необходимым записать его и поделиться теми мыслями, кои он во мне возбудил. Мысли сии, должен признаться, терзают меня давно, но во сне они предстали в такой кристальной и неоспоримой ясности, какой редко достигают в бодрствовании, помрачённом суетою и привычками.
Снилось мне, что еду я с семьёю своей по делам в знойный летний день. Пыльная дорога, усталые кони, раскалённый воздух – всё дышало той утомительной скукой, что так знакома всякому, кто хоть раз совершал продолжительный переезд по русским просторам. Вдруг дорога наша свернула к морю, и мы очутились на высоком обрывистом берегу. И открылся нам вид столь дивный, что дух захватило.
Внизу простиралось бескрайнее море цвета лазури, недвижное и величавое. А у подножья обрыва лежала узкая полоса пляжа с песком таким чистым и золотистым, что он, казалось, светился изнутри. И на этом песке, у этой ласковой воды, отдыхали люди. Не густо, не тесно, но именно отдыхали: дети строили замки из песка, старики грели на солнце кости, юноши и девы забавлялись в воде. Картина сия дышала таким мирным, простым и естественным счастьем, что мы, не сговариваясь, решили задержаться здесь хотя бы на день, дабы омыть с себя усталость и пыль долгого пути.
Спустившись, мы нашли скромный, но опрятный пансион, устроились в нём и поспешили на берег. И всё было так, как виделось сверху: тёплая вода, ласковый песок, тихий, доброжелательный говор людей. Каждый был занят своим, но все вместе составляли единое целое, объединённое щедростью и гостеприимством природы. Никто не говорил: «Это моё солнце», «Это мой воздух», «Это мой кусок песка». Море принадлежало всем, и всем его хватало.
Но вот, прогуливаясь вдоль берега, мы увидели в отдалении величественное здание, похожее на дворец из белого мрамора. Оно стояло на искусственно возведённом мысу и было окружено необычайно красивым водоёмом, который изгибался вокруг него, подобно голубой ленте. Вода в этом канале или озере была ещё чище морской, если такое возможно, кристально-прозрачная и, как нам показалось, призывно-прохладная. Но что поразило нас более всего – так это полное отсутствие людей. Ни единого купальщика, ни единой лодки на зеркальной глади.
Любопытство наше было возбуждено, и мы направились к отелю, дабы узнать, нельзя ли и нам воспользоваться этим дивным водоёмом. У входа нас встретил швейцар в ливрее, человек с необычайно надменным и в то же время скучающим лицом.
– Мы бы желали искупаться в вашем озере, – сказал я ему. – Возможно ли это? Судя по виду, здесь и места много, и вода чудесная.
Человек посмотрел на меня с таким изумлением, будто я предложил ему купить луну.
–Сударь, здесь купаться нельзя, – ответил он с холодной вежливостью.
–Но почему? Это же вода? Она для того и создана, чтобы в ней купались, – наивно возразил я.
–Это частные владения, сударь. Каждый сантиметр этой воды, каждое её движение принадлежит господам, выкупившим участки. Выкуплено дно, выкуплена гладь, выкуплен даже воздух над нею. Посторонним доступ воспрещён.
Я огляделся. И вправду, на идеально подстриженных газонах, окружавших озеро, через каждые двадцать шагов стояли аккуратные таблички с именами владельцев: «Принадлежит такому-то», «Участок такого-то». Вода стояла неподвижно, никем не тревожимая, кристально чистая и… мёртвая. Она не омывала ничьего тела, не освежала ничью душу, не веселила ничьего сердца. Она была просто собственностью, подобно золоту, запертому в сундуке у скряги, который не тратит его и не даёт другим, а лишь любуется на него, теша свою гордыню.
Мы вернулись на наш общественный пляж. И вид этого живого, шумного, тесного, но счастливого места наполнил моё сердце вдвойне горьким чувством. С одной стороны, я видел вопиющую несправедливость: лучшая вода, лучший вид, лучший кусок природы был наглухо заперт для немногих, в то время как множество людей ютилось на оставшемся. С другой же стороны, я с ужасом осознавал полнейшую, безумную, абсурдную глупость происходящего.
Вспомнился мне несчастный Плюшкин Гоголя, который копил своё добро, и оно обращалось в прах и гниль, не принося пользы ни ему, ни миру. Разве не тот же самый Плюшкин владеет этими участками мёртвой воды? Вспомнился и жадный помещик из сказки Салтыкова-Щедрина, который кричал: «Моё! Всё моё!». И кончил тем, что одичал и бегал по лесу, ничем не владея. Но самый главный вопрос, который родился в душе моей, был вопрос о самой сути собственности на природу.
Как может человек владеть водой? Он может владеть кувшином, но не водой в нём. Он может владеть берегом, но не волной, что омывает его. Он может владеть участком земли, но не солнцем, что его согревает, и не дождём, что его питает. Природа даёт свои блага всем существам поровну, не спрашивая, чей это участок. Дождь проливается и на поле помещика, и на надел бедняка. Солнце светит одинаково и дворцу, и лачуге.
Глупость же частной собственности на дары природы заключается в том, что человек, присваивая их себе, не только совершает несправедливость по отношению к другим, но и наносит величайший вред самому себе. Он ограждает себя от мира, он выстраивает вокруг себя мёртвую, стерильную зону, лишённую самой жизни, которая состоит во взаимном обмене, в общении, в единении. Он подобен тому мальчику из сказки, который запер солнце в мешок, а потом удивлялся, почему вокруг наступила тьма и всё живое стало умирать.
Вспомнились мне и строки из советского поэта, который писал: «Всё общественное, всё моё – от станка до высот этажей». В этой формуле, при всей её утопичности, есть великая правда – правда общности, коллективного пользования тем, что по природе своей не может быть разделено. Завод, станок – творение рук человеческих, и его можно разделить. Но как разделить море? Как разделить воздух? Как разделить солнечный свет? Любая попытка сделать это есть акт безумия.
Я проснулся в тревоге, и долго ещё не мог отделаться от тягостного чувства. Сон был так ярок, что я пошёл к окну, дабы убедиться, что за ним – живой мир, а не мёртвые, разгороженные табличками воды. И я подумал: весь наш мир, с его границами, правами собственности, оградами и законами, охраняющими сии ограды, очень похож на тот самый отель с мёртвой водой. Мы так привыкли к этому, что уже не замечаем вопиющей абсурдности сего положения.
Частная собственность на орудия труда, на плоды своих рук – понятна и необходима. Но частная собственность на саму жизнь, на то, что создано не нами и дано Богом или природой всем без изъятия, – есть величайшее заблуждение и источник бесчисленных зол. Она разделяет людей, сеет вражду, порождает зависть и гордыню. Она заставляет нас охранять то, что должно принадлежать всем, и лишает нас самой радости – радости делиться и быть частью целого.
Истинное благо – не в том, чтобы иметь в собственности самый чистый участок воды, а в том, чтобы вместе с другими, пусть в тесноте, но по-братски, купаться в живом море жизни. Ибо только там, где есть общение, где нет искусственных преград, рождённых человеческой жадностью, – только там и живёт настоящая, подлинная человечность.