— Да пошли вы все трое к черту! Надоели до смерти! Плевать мне на все! На ваш дом! На вас!
Я бросилась в спальню и начала сбрасывать вещи Глеба в старый чемодан, купленный для несостоявшегося отпуска в Турцию. Людмила Васильевна пыталась меня остановить, вопила, что это вещи ее сына.
— Твой сын здесь больше не живет! — кричала я, не обращая внимания на ее крики. — Раз он решил моей квартирой распоряжаться, пусть катится ко всем чертям!
-----------------
Я лежала в спальне, в тишине своей небольшой двушки, пытаясь отгородиться от чужих голосов, доносящихся из гостиной, и разглядывала неровности побелки на потолке, которые казались мне случайными и бессмысленными узорами.. Эта квартира в старенькой пятиэтажке – мой островок, моя заслуженная награда за пять лет пахоты и жесткой экономии. Здесь каждый уголок пропитан моими мечтами и воспоминаниями. Но уединение длилось недолго. Грубый голос Глеба, моего мужа, прорезал тишину:
— Ань, топай к нам!
Я вздохнула, приподнялась и вышла из спальни. В гостиной, как по заказу, сидели Глебкины родители – Людмила Васильевна и Константин Петрович. Лица у обоих были серые, измученные. Константин Петрович сидел, ссутулившись, и смотрел в пол. Людмила Васильевна нервно теребила платок. Глеб стоял у окна, скрестив руки на груди. Не предвещало ничего хорошего.
Молчание прервал Константин Петрович, его голос дрожал:
— Анечка… у нас беда… бизнес прогорел… должны… пять миллионов…
Людмила Васильевна вдруг разрыдалась, прикрыв лицо руками. Я похолодела. Пять миллионов… Это же пропасть! Глеб продолжал молча смотреть в окно.
Константин Петрович посмотрел на меня умоляюще:
— Анечка, помоги… Мы же семья… должны держаться вместе…
Я села в кресло. Пять миллионов… откуда у меня такие деньги? Я покачала головой:
— Константин Петрович, у меня есть только сто тысяч отпускных… Это капля в море…
Людмила Васильевна всхлипнула и посмотрела на меня с надеждой:
— А может… кредит?
Я вздрогнула. Кредит на пять миллионов? Безумие!
— Людмила Васильевна, вы же понимаете, это нереально… такие деньги мне не дадут…
Я вышла из комнаты, чувствуя, как в груди нарастает тревога. И тут начался ад. Каждое утро ко мне приходила Людмила Васильевна. Слезы, мольбы, уговоры. Она предлагала обратиться к моим родителям.
— Анечка, у твоих родителей наверняка есть отложено… Они тебе помогли с квартирой, и сейчас не бросят… Мы же пропадем!
Я с трудом сдерживала раздражение:
— Людмила Васильевна, мои родители – обычные пенсионеры… Они скромно живут… Я не хочу их втягивать в это…
И тут начинались слезы и упреки:
— Ты нас бросаешь! Ты эгоистка! Мы же для Глеба столько сделали!
Затем появлялся Константин Петрович. Более жесткий и прямой. Он говорил о серьезности ситуации, о потере всего, что они строили тридцать лет.
— Аня, ты понимаешь, что мы можем оказаться на улице? Все потерять… Мы же тебе ничего плохого не сделали…
Я, стараясь не смотреть ему в глаза, отвечала:
— Константин Петрович, я понимаю… но я не волшебница… я не могу деньги из воздуха достать…
И в ответ слышала обвинения в равнодушии и нежелании помочь. Вечером эстафету принимал Глеб. Уговоры, обиды, претензии.
— Ань, ну займи у начальства… у подруг… У тебя же связи… Ты же можешь…
Я отказывалась, как от чумы:
— Глеб, я не буду унижаться… просить такие огромные деньги… Я не хочу, чтобы все знали о наших проблемах…
— Это мои родители! Как я могу смотреть, как они страдают? — возмущался он.
— А я что должна делать? — срывалась я. — У меня нет этих денег!
Через две недели в квартиру ворвалась Людмила Васильевна. Вся в слезах, с криками:
— Все пропало! Звонят коллекторы! Угрожают отобрать дом! Мы же умрем на улице!
Глеб пытался ее успокоить, гладил по плечу, что-то шептал. Я стояла, как каменная. Сквозь рыдания Людмилы Васильевны я услышала ее слова, что это их дом и что они в нем живут тридцать лет.
Я вдруг предложила:
— Давайте продадим ваш дом… Закроем большую часть долгов… А потом снимем что-нибудь поменьше…
Людмила Васильевна в ужасе закричала:
— Что?! Продать наш дом?! Никогда! Ты что, с ума сошла? Сидишь в своей квартире, которую тебе небось родители купили, и учишь нас жить!
Я почувствовала, как закипает злость:
— Я эту квартиру сама купила! Пять лет копила! Я предлагаю вам разумное решение!
— Предательство! Вот что это такое! Ты нас предала! — крикнула она и выбежала из квартиры. Глеб укоризненно посмотрел на меня и пошел за матерью.
После наступила неделя тишины. Родители Глеба не появлялись, муж возвращался поздно, отворачивался к стене и молчал. Я почти поверила, что кошмар закончился.
Однажды, вернувшись с работы, я услышала разговор на лестничной площадке этажом выше. Мужской голос что-то рассказывал о доме:
— Кирпичный… теплый… тихий район… вся инфраструктура рядом…
Я подумала, что, наверное, у кого-то новые соседи. Подойдя к своей двери, я увидела мужчину в деловом костюме и молодую пару. Мужчина собирался показать квартиру, а дверь ему открыла Людмила Васильевна.
Я застыла на лестнице. В моей голове словно что-то перемкнуло. Людмила Васильевна радушно приглашала риэлтора и покупателей в мою квартиру!
Я ворвалась в квартиру, словно ураган:
— Что здесь происходит?!
Людмила Васильевна попыталась выдать меня за временную жиличку:
— Ой, это… это наша знакомая… она тут временно проживает… скоро съедет…
Риэлтор и покупатели, явно ощутив напряжение, переглянулись.
Я вышла вперед, не обращая внимания на растерянное лицо свекрови:
— Это моя квартира! Я купила ее до брака! Она не продается!
Риэлтор извинился, пообещал во всем разобраться и быстро вывел покупателей из квартиры. Людмила Васильевна взорвалась:
— Ах ты… тварь неблагодарная! Цепляешься за эти свои несчастные метры! Ты хоть понимаешь, что мы из-за тебя можем оказаться на улице?!
— Я повторяю, это моя квартира! Я работала, как проклятая, чтобы её купить! — заорала я в ответ.
— Да Глеб согласен на продажу! Семья важнее стен! — выпалила Людмила Васильевна.
И тут меня прорвало. Волна гнева, копившегося неделями, захлестнула меня.
— Да пошли вы все трое к черту! Надоели до смерти! Плевать мне на все! На ваш дом! На вас!
Я бросилась в спальню и начала сбрасывать вещи Глеба в старый чемодан, купленный для несостоявшегося отпуска в Турцию. Людмила Васильевна пыталась меня остановить, вопила, что это вещи ее сына.
— Твой сын здесь больше не живет! — кричала я, не обращая внимания на ее крики. — Раз он решил моей квартирой распоряжаться, пусть катится ко всем чертям!
Я, с трудом вытащила тяжелый чемодан в прихожую, игнорируя отчаянные крики и причитания Людмилы Васильевны. Распахнула дверь и с силой выставила чемодан с вещами Глеба на лестничную площадку. Сквозь стиснутые зубы я процедила:
— Это вещи твоего сына! И пусть он забудет дорогу сюда! Это место больше не его!
Людмила Васильевна в истерике обвинила меня в разрушении семьи.
— Это вы разрушили мою семью! Решили моей квартирой, которую мне еще бабушка оставила, за моей спиной распоряжаться! — крикнула я и захлопнула дверь.
Повернула замок и, чувствуя, как подкашиваются ноги, добралась до кухни. Налила себе стакан воды, пытаясь успокоиться. Дрожащими руками поднесла стакан к губам и сделала несколько глотков.
Позже вечером позвонил Глеб. В его голосе звучала растерянность и мольба. Он просил о разговоре, оправдывался, что ничего не знал о планах матери привести риэлтора.
— Аня, прости, я не знал… Мама все сама… Я только допустил… теоретически… вариант продажи…
Я с горечью перебила его:
— Ты все таки думал о продаже моей квартиры, я правильно понимаю?
Наступила тишина. Глеб молчал. Долго молчал.
— Глеб, с меня хватит. Я устала быть крайней в вашей семье… устала от постоянных требований твоих родителей… И самое главное – я устала от твоего отсутствия, когда речь заходит о моих интересах и моей собственности…
— Ань, ну это же моя мать… — попытался он оправдаться.
— А я когда-то была твоей женой, Глеб. Теперь это в прошлом. Прощай, — ответила я и отключила телефон, прервав все попытки дозвониться. Все его сообщения я игнорировала.
Через три месяца наш развод был оформлен. Глеб, понимая, что претендовать на квартиру он не имеет права, даже не пытался спорить. Родители Глеба, тем временем, не смогли справиться с долгами и были вынуждены продать свой дом. Переехали в скромную съемную однокомнатную квартиру на окраине города.
Я осталась жить в своей квартире. Вечерами я, как и прежде, лежала на кровати и смотрела на потолок. Но теперь неровности побелки не казались мне случайными и бессмысленными узорами. Они стали символом того, что я отстояла свой дом, свою крепость. Пусть теперь я одна, зато в своих стенах. И это было для меня самым важным. Я почувствовала, что обрела контроль над своей жизнью и теперь никому не позволю принимать решения за меня. Я стала сильнее. Независимее. Я научилась ценить свою свободу.
Впереди ремонт, о котором я так долго мечтала. Новая работа. Путешествия. Хобби. Жизнь продолжается. И теперь она принадлежит только мне.