Лейтенант Громов чувствовал себя последним идиотом. Ещё вчера он с апломбом* докладывал начальству, что «возьмёт этого ублюдка Марченко живьём». Сегодня же он сам безнадёжно заблудился в этом богом забытом Тёмном Лесу. Его мощный служебный УАЗ «Буханка» теперь прочно сидел по ступицы в чёрной, жидкой грязи, словно лесная трясина решила проглотить его вместе с железным конём.
Марченко. Беглый бухгалтер, укравший у очень плохих людей очень много денег. Тихий, незаметный, очкастый червь. И вот этот червь сумел уйти от облавы, утопить машину в реке и раствориться в этом гиблом месте. А Громов, прошедший две чеченские, теперь был игрушкой для какой-то лесной нечисти.
Он вышел из машины, и грязь с чавканием приняла его сапог. Воздух был густым, сладковатым и промозглым. Тишина давила на уши, но это была не мирная тишина — она была звенящей, настороженной, будто лес затаился и наблюдал.
«Надо искать дорогу или хоть какие-то знаки жизни», — прошептал он себе сиплым голосом, достав из кобуры «Макарыч». Оружие в руке успокаивало. С ним он был хозяином положения. По крайней мере, так ему всегда казалось.
Он шёл, может быть, час, может быть, два. Время в этом месте текло иначе. Сосны стояли частоколом, их ветви сплетались в непроглядный полог, сквозь который пробивался лишь убогий, серый свет. И тут он учуял дым. Слабый, едва уловимый запах печной гари.
Надежда, острая и колкая, ударила в сердце. Громов ускорил шаг, продираясь через бурелом, и вскоре между стволами увидел её — старую, но крепкую избу. Из трубы шёл дымок. Значит, кто-то есть.
Он не стал кричать «ау» или стучать. Инстинкт старого мента взял верх. Он бесшумно, как на засаде, подобрался к единственному закопченному окну и заглянул внутрь.
В избе было пусто. На столе стояла пустая кружка, на лавке валялась рваная куртка. И у печи… у печи на полу сидел мужчина. Спиной к окну. Он что-то делал, его плечи мелко подрагивали.
«Марченко», — безошибочно опознал Громов свою дичь по очкастому затылку и тощей шее. Облегчение было таким сильным, что он едва не расхохотался. Щенок. Нашёлся.
Он с силой толкнул дверь, вваливаясь в избу с поднятым пистолетом.
—Марченко! Руки за голову! Не двигаться!
Мужчина у печи вздрогнул и медленно, очень медленно обернулся. Громов отшатнулся.
Это был Марченко, но будто бы его бледная, испуганная копия. Лицо было серым, исхудавшим, глаза — огромными, полными немого, животного ужаса. Он сидел, обхватив руками колени, а на полу перед ним… на полу лежал большой кусок сырого, про́кровленного мяса. Рядом валялся окровавленный охотничий нож.
— Он заставил… — просипел Марченко, глядя куда-то сквозь Громова. — Заставляет есть… Говорит, иначе не отпустит…
— Кто заставил? — рявкнул Громов, озираясь по сторонам. Изба была пуста. Его взгляд скользнул по полке у печи, где стояли две жутковатые деревянные куклы без лиц. «Деревенский бред», — отмахнулся он.
— Он… Оно… — Марченко бессмысленно повел рукой в сторону леса. Вдруг его глаза расширились ещё больше, уставившись на что-то за спиной Громова. — Оно пришло! За мной! И за тобой!
Громов резко обернулся, палец на спусковом крючке. В дверном проёме никого не было. Только ветер гулял по пустому порогу.
— Кончай пороть чушь! — Громов повернулся обратно и замер.
Марченко исчез. Как сквозь землю провалился. На полу осталось только кровавое месиво, а от него к двери вели свежие, мокрые следы босых ног. Детских ног.
По спине Громова пополз ледяной мурашек. Это был не бред. Это было что-то другое. Что-то, против чего пистолет бесполезен.
Он выскочил из избы.
—Марченко! А ну выходи, сука!
В ответ лишь заулюлюкал ветер в ветвях. И послышался смех. Тонкий, пронзительный, детский смех, доносящийся то ли из-за деревьев, то ли из-под земли.
Громов побежал на звук, ломая кусты, спотыкаясь о корни. Он уже не помнил, за кем он бежит — за Марченко или за тем, что его унесло. Он просто бежал, подчиняясь зову плоти, древнему инстинкту преследования.
И вдруг лес расступился. Перед ним была небольшая поляна, а посреди неё — кривая, корявая сосна. И на её нижней сук висела куртка Марченко. А на ветке, прямо над ней, сидела та самая третья кукла. Та, что пропала из избы. Её безликая голова была повёрнута в сторону Громова. А по деревянным ручкам стекала на землю алая, свежая кровь.
Громов замер, сердце колотилось где-то в горле. Он поднял пистолет, целясь в деревяшку. Это было абсурдно, но он больше не знал, что делать.
— Покажись, тварь! — прохрипел он.
Вместо ответа с другой стороны поляны донёсся шорох. Громов рванулся туда, и из-за ствола мелькнула спина — чёрный кожаный плащ, как у него самого.
«Напарник? Но я же один!» — мелькнула мысль.
— Эй! Свой! — крикнул Громов.
Фигура в чёрном обернулась. Из-под кепки смотрело его собственное лицо. Бледное, с перекошенным в беззвучном крике ртом и глазами, полными такого ужаса, которого Громов не видел даже в самых страшных кошмарах.
Этот другой он, его двойник, поднял руку и показал пальцем прямо на Громова. Потом развернулся и побежал вглубь леса.
Громов стоял как вкопанный, парализованный. Разум отказывался верить. Это галлюцинация. Усталость. Отравление углекислым газом. Что угодно.
Он медленно подошёл к тому месту, где стоял двойник. На мху отпечатался чёткий след от его сапога. След его сапога.
А с ветки над ним упала и покатилась к его ногам маленькая, аккуратно отрезанная фаланга пальца, в кольце из червонного золота. С его инициалами.
Громов посмотрел на свою левую руку. На мизинце не хватало куска. Но не было ни крови, ни боли. Только идеально гладкая, будто зажившая много лет назад кожа.
Тихий, ласковый шепот прозвучал у него прямо за ухом, пахнув могильным холодом и сладкой гнилью:
«Теперь ты наш, чёрный мент. Игра началась. Беги. Попробуй убежать».
Сердце Громова ёкнуло и замерло. Впервые за всю жизнь он почувствовал животный, всепоглощающий страх. Он больше не был охотником. Он стал дичью.
И лес вокруг затих, наслаждаясь его ужасом. Охота началась.
* Апломб (от фр. aplomb — «отвесно», «прямо», «вертикально», «равновесие») — особый стиль поведения, характеризующийся уверенностью в себе и спокойствием в критических ситуациях, а также самоуверенностью в определённых ситуациях. Человек с апломбом проявляет достоинство, уравновешенность и невозмутимость, что создаёт впечатление уверенности и контроля над собой