Ветер не просто выл. Он скребся об оконное стекло костяными сучьями сосен, пытаясь просочиться в щели старого сруба. Воздух в избе был густым, спёртым, пропахшим пылью, сушёным грибом и чем-то ещё — сладковатым и гнилым, будто под полом медленно разлагалось огромное тело зверя.
Марк -непрошенный гость, с силой тёр виски, пытаясь разогнать тягучую головную боль. Карта, на треснувшем экране его телефона упрямо показывала, что до трассы километров сорок. А по факту — непролазная грязь после дождей, поваленные деревья и эта бредовая, уводящая в никуда лесная дорога, которая и привела его вчера сюда, к этому забытому Богом и людьми дому.
Изба была старой, но крепкой. Не то чтобы брошенной. На столе стоял глиняный кувшин с водой, в печи, хоть и холодной, лежала аккуратно сложенная лучина. А на полке у печи, словно чьи-то слепые, мутные глаза, стояли три деревянные куклы. У них не было нарисованных лиц, только шершавая, полированная временем древесина. От них становилось не по себе.
Марк вновь взглянул в окно. Кромешная тьма. Тот самый Тёмный Лес из бабушкиных страшилок, которые она рассказывала ему в детстве. Про лешего, сбивающего путников с тропы, про русалок в лесных омутах, что защекочут до смерти, про нечто без имени, что ходит по лесу и собирает с живых дань — косточку, плотьку, голосок. Он всегда считал это бредом. Сейчас, слушая, как лес скрипит и стонет за тонкой стеной, он готов был поверить во что угодно.
Внезапно скрипнула дверь.
Марк вздрогнул, резко обернувшись. Дверь была закрыта на скобу, которую он сам вогнал в косяк. Но звук был ясным, словом кто-то с другой стороны провёл по ней длинным ногтем.
— Кто здесь? — голос Марка сорвался на хрип. Ответом ему была лишь нарастающая какофония леса.
Он подошёл к двери, прислушался. Ничего. Решив, что померещилось, потянулся к кружке с чаем. И в этот момент скрип повторился. Ближе. Громче. Теперь он шёл не от двери, а от стены, рядом с которой стояла та самая полка с куклами.
Марк медленно, с трудом поворачивая онемевшую шею, посмотрел туда.
Одна из кукол лежала на боку. Другая, та, что посередине, теперь смотрела своим безликим лицом прямо на него. Ему показалось, что деревяшка на месте головы слегка накренилась, с любопытством.
— Хватит, — прошептал он себе. — Ты взрослый мужик, тебя не пугают деревяшки.
Он сделал шаг к полке, чтобы поставить куклу обратно. И тут его взгляд упал на её «руки» — простые, грубо вырезанные сучки.
Они были в грязи. В чём-то тёмном и влажном, что медленно стекало на светлое дерево полки, оставляя липкие, бурые капли.
Ледяной холод пронзил Марка от макушки до пят. Он машинально посмотрел на свои сапоги. Грязь на них была серой, лесной. А то, что сочилось с куклы, было густым и почти чёрным. И пахло. Сладостью и тленом.
Адреналин ударил в виски. Он отшатнулся от полки, задел стол. Ноутбук с грохотом полетел на пол, экран погас, погрузив избу в зыбкий полумрак одной керосиновой лампы.
Тишина наступила мгновенная, абсолютная. Лес за окном затаился.
И в этой тишине раздался новый звук. Тихий, ласковый, детский шёпот. Он шёл отовсюду — из-за печи, из-под пола, из самого тёмного угла.
«Спи… Спи…»
Марк прижал ладони к ушам, но шёпот проникал прямо в мозг.
«Ложись. Укройся. Мы присмотрим. Мы всегда присматриваем за гостями…»
Он почувствовал внезапную, невыносимую тяжесть в веках. Тело стало ватным, ноги подкосились. Он едва дополз до кровати, свалился на жёсткий матрац, набитый соломой. Борьба была бессмысленна. Это была не усталость, это был приказ. Воля, гораздо более сильная, чем его собственная.
Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поглотила чёрная пучина, — это три силуэта у печи. Все три куклы теперь стояли ровно, их безликие головы были повёрнуты в его сторону. А по их деревянным телам, медленно и лениво, стекали тёмные капли.
Его сон был без сновидений. Пустым и мёртвым. Пока его не разбудила Боль.
Острая, режущая, как будто ему в бедро вонзили раскалённую спицу. Марк закричал и сел на кровати, хватаясь за ногу.
В избе был тусклый утренний свет. Лампa догорела. Он был один.
Он судорожно стащил с себя штаны, ожидая увидеть паука или гадюку, которая укусила его. Но на внутренней стороне бедра, чуть повыше колена, была не ранка.
Это был кусок. Аккуратно вырезанный, идеально ровный лоскут его собственной кожи и мышц, размером с игральную карту. Края были обуглены, будто прижжены, потому крови почти не было. Но сквозь багровую плоть тускло белела кость.
И на полу, от кровати до самой полки с куклами, вели аккуратные, маленькие, мокрые следы. Следы босых детских ног.
На полке сиротливо стояли две куклы. Третья, та, что была в центре, исчезла.
А вместо неё, на светлом дереве, лежал аккуратно свернутый, ещё тёплый и влажный кусочек плоти. Его плоти. И стоял маленький глиняный кувшин, полный до краёв чем-то тёмным и густым.
Сладковато-гнилой запах стоял в избе невыносимым смрадом.
Где-то совсем рядом, за стеной, прозвенел тихий, серебристый детский смех. И послышалось шлёпанье босых пяток по мокрой земле, удаляющееся вглубь Тёмного Леса.
Первая дань была уплачена.