Есть документы, которые заставляют пересмотреть представления о человеческой природе. Письма сотрудника НКВД своему начальнику из таких. Он описывает применение недозволенных методов допроса так же буднично, как мы пишем о планерках.
В архиве ФСБ хранится служебная переписка начальника Особого отдела НКВД Николая Федорова своему боссу Михаилу Фриновскому. Датировано 1938-м годом. Тон деловой, почти скучный. Федоров докладывает о проделанной работе. И только содержание заставляет кожу покрываться мурашками.
«Федько набил морду, посадил в карцер», - пишет Федоров между делом, словно речь идет о штрафе за опоздание.
А дальше еще лучше: командарм «благодарит следствие за то, что научили говорить правду». Вот она, «кухня» репрессий изнутри. Без пафоса и революционной риторики. Просто рабочая переписка исполнителей репрессивной машины.
Внимание: статья основана на архивных документах и содержит описания жестоких методов допроса времен сталинских репрессий. Материал не рекомендуется к прочтению впечатлительным людям.
«Если бы знал материал на Смирнова, держал бы у себя в шкафу»
Иван Федорович Федько прошел путь, о котором в советское время снимали фильмы. Сын крестьянина из полтавского села, прапорщик Первой мировой, герой Гражданской войны. В 20 лет уже командовал революционными войсками Северного Кавказа. К 1938 году дослужился до командарма первого ранга и стал первым заместителем наркома обороны. Депутат Верховного Совета, кавалер четырех орденов Красного Знамени.
Казалось бы, при такой биографии можно спать спокойно. Но это было не так.
7 июля 1938 года Федько арестовали прямо в кабинете. За день до этого он успел написать письмо Сталину. Что там было, история умалчивает. Но можно догадаться, что это была последняя попытка защититься, объяснить, доказать свою преданность. Бесполезно. Машина уже запустилась, и остановить ее было некому.
А на другом конце этой истории сидел Николай Николаевич Федоров. Тоже не рядовой сотрудник. Комбриг, депутат Верховного Совета, начальник Особого отдела ГУГБ НКВД. Профессиональный следователь, который умел «добывать» признания даже из самых упорных. За что Ежов его особенно ценил.
Михаил Петрович Фриновский, которому адресовались письма, был вообще фигурой знаковой. Первый заместитель наркома внутренних дел, один из главных архитекторов Большого террора. Человек, который лично участвовал в применении силовых методов к арестованным и координировал репрессии в масштабах всей страны.
«Если бы знал где материал на Смирнова, держал бы у себя в шкафу и не реализовывал бы, ей-богу!» — признается Федоров в одном из писем.
Петр Смирнов, бывший нарком Военно-морского флота, тоже попал под каток. И Федоров сожалеет не о том, что была сломлена воля человека, а о том, что был потрачен такой ценный компромат.
Трое суток в Лефортово
Федько оказался крепким орешком. На очных ставках с маршалом Егоровым, комкорами Урицким и Хорошиловым отказался подтверждать их показания против себя. Более того, категорически отрицал свое участие в вымышленном заговоре.
— Я никого не вербовал и сам не состоял ни в каких организациях, — заявил он следователям.
Такое поведение в стенах НКВД считалось неслыханной дерзостью. Как смеет командарм не соглашаться с тем, что ему предписано признать?
Федоров нашел решение проблемы. Отправил упорного арестованного в Лефортовскую тюрьму, где условия содержания были значительно жестче, чем в центральной Лубянке. И провел там с ним трое суток.
О своих действиях он докладывает Фриновскому с той же интонацией, с какой бухгалтер отчитывается о проведенной инвентаризации. Используя в письме грубое выражение о применении силы и заключении в карцер, он описывает это как рутинную работу. Никаких эмоций, никаких сомнений.
А дальше произошло то, что в НКВД называли «перевоспитанием». Федько сломался. Начал писать признательные показания о том, что был завербован Тухачевским, а после расстрела маршала перешел под начало Белова. Называл новые имена: Мерецкова, Жильцова, других командиров.
Самое циничное в письме Федорова не описание методов воздействия. А финальная фраза: Федько «благодарит следствие за то, что научили его говорить правду».
Вот она, вершина «профессионализма» следователя НКВД. Не просто сломить волю человека, а заставить его выразить за это благодарность. Превратить подследственного в соучастника собственного осуждения.
Обыденность зла
В показаниях самих чекистов, данных позже, когда машина репрессий пожрала и их, открывается поразительная картина. В НКВД существовало профессиональное разделение труда. Были «следователи-колольщики» — те, кто умел грамотно составлять протоколы и добиваться нужных показаний. Были просто «колольщики» — технические работники, которые занимались исключительно силовым воздействием.
— Вызывали арестованного и приступали к его избиению, — рассказывал позже Фриновский. — Воздействие продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показаний.
Протоколы допросов составлялись начерно, потом шли на «корректировку» к начальству. Ежов лично правил тексты, вносил дополнения, усиливал обвинительный уклон. Если арестованный отказывался подписывать отредактированный вариант, его снова отправляли к «колольщикам».
Особым шиком считались очные ставки в присутствии руководства. Их готовили как театральные спектакли. Арестованным заранее зачитывали показания, объясняли, как отвечать на неожиданные вопросы, репетировали реплики.
— Твердо ли себя чувствуешь, подтвердишь ли? — интересовался Ежов у подследственных перед «представлением».
Если кто-то из участников срывался и отказывался от показаний прямо перед ставкой, его быстро «приводили в чувство». Несколько часов работы с «колольщиками» давали нужный эффект.
Самая горькая ирония этой истории в том, что все три главных героя письма Федорова — командарм Федько, следователь Федоров и его шеф Фриновский — были расстреляны в течение полутора лет. Подследственный в феврале 1939-го, его следователи в феврале 1940-го.
Федоров, который так буднично описывал методы воздействия на командарма, сам испытал весь арсенал лубянского «дознания». И понял, наконец, что чувствовали те, кого он допрашивал.
«Одно слово "будем бить" заставляло меня заранее подумать о какой-то легенде, вплоть до того, чтобы писать о шпионаже», — признавался он на допросах.
Вот так работала система: сегодня ты следователь, завтра подследственный. И границу между ними можно пересечь за одну ночь.
Письма, которые нельзя забыть
К 1938 году машина репрессий в армии работала на полную мощность. За полтора года было арестовано около 35 тысяч военных всех рангов. Из пяти первых маршалов Советского Союза троих расстреляли, уцелели только Буденный и Ворошилов.
Письма Федорова уникальны тем, что показывают эту машину изнутри. Без пропагандистских прикрас, без оправданий «высшими интересами». Просто рабочая переписка профессиональных исполнителей.
Самое страшное в этих документах не жестокость методов. А их обыденность. Силовые допросы стали рутиной, люди превратились в статистику, а сломленные подследственные «благодарили» за науку.
Система, которая может довести человека до благодарности за оказанное на него давление, это уже не просто репрессии. Это индустриальное производство покорности, конвейер по переработке личности.
И самый жуткий урок этой истории в том, что никто из участников не был застрахован от превращения из следователя в обвиняемого. Сегодня ты ведешь допрос, завтра тебя самого ведут по коридору Лефортово.