Василиса смутно помнила ту весну: после знакомства с Анатолием привычный образ жизни разбился о новую реальность так же неминуемо, как утлая лодка о скалистый берег. Дни мелькали один за другим, пёстрым калейдоскопом, в котором сложно было что-либо разобрать. Неделя сменяла неделю, и вот уже вслед за мартом наступил апрель, а вслед за апрелем – май.
Прежние мечты больше не занимали Василису, хотя раньше приносили ей радость. Живопись, литература, путешествия – всё то, что раньше так увлекало её, теперь отошло на второй план, ибо в мыслях её, как и в сердце, отныне безраздельно царил он, Анатоль.
Теперь она читала только те книги, которые нравились ему. Смотрела фильмы, которые он оценивал положительно, – и намеренно пропускала те, о которых он отзывался с презрением. Слушала лишь ту музыку, которую хвалил он, полностью забросив то, что нравилось раньше ей самой: Анатоль как-то обронил, что предпочитает исключительно джаз, – и плейлист Василисы буквально за день был очищен от всех композиций, которые к этому направлению не относились.
Сама того не замечая, она стала часто говорить его фразами, высказывать его мысли как свои собственные. Друзья поначалу посмеивались: их забавляло происходящее. Но однажды им всё это попросту надоело – и они начали отдаляться: сначала перестали приглашать куда-либо, затем стали реже звонить. А затем и сообщения стали настолько редкими, что больше походили на дежурные фразы «из вежливости», чем на реальный интерес.
Карина, с которой Василиса дружила ещё с детского сада, пыталась её хоть как-то вразумить: «Пойми же наконец, так нельзя! У меня такое чувство странное, как будто это не ты говоришь со мной, а этот твой Анатолий. Но я-то хочу общаться с тобой, а не с ним…» Но Василиса не слышала или не хотела ничего слышать, и постепенно Карина тоже отдалилась, сведя общение к минимуму.
Даже мать Василисы, которую никогда особенно не занимали ни радости, ни горести дочери, как-то обронила: «Ты в нём слишком уж растворяешься… Смотри, а то растворишься совсем!»
Но той весной Василисе было всё равно. И каждый, что осмеливался высказывать хоть какую-нибудь критику в адрес Анатолия, тут же становился для Василисы врагом.
Она переехала жить к нему уже через пару недель после знакомства. Готовила завтраки, обеды и ужины, убирала его маленькую квартирку на окраине города, стирала… И, конечно же, называла его «Анатолем» – ей казалось это красивой и оригинальной отсылкой к «Войне и миру» Толстого, хотя содержание романа она помнила весьма смутно.
А он неизменно называл её «Васюней» – потому что, как он сказал ей в первую же встречу, ему «так нравится».
…Однажды утром, после майских праздников, во время завтрака, когда Василиса разливала по чашкам сваренный в турке кофе, Анатолий задумчиво произнёс:
– А всё-таки Нина сама виновата!
Василиса непонимающе взглянула на него:
– Ты о чём?
– Нина из «Маскарада», – Анатолий взял с тарелки тост и теперь придирчиво рассматривал его. – Я считаю, что это очень правильная книга, знаешь ли… Учит нести ответственность за свои поступки.
Василиса поставила турку на плиту, вернулась за стол, улыбнулась неуверенно:
– Я всегда считала, что Нина пала жертвой обстоятельств… Она ведь не могла предположить, что невинная оплошность будет стоить ей жизни.
– Вот именно! – Анатолий пригубил кофе, довольно кивнув. – Любая оплошность, Васюня, имеет свою цену, помни об этом. Нина… просто заплатила за свой проступок. По справедливости.
И Василиса привычно кивнула, хотя где-то в глубине души её шевельнулось странное, неясное беспокойство.
(Продолжение следует…)
---------------------------------------------------------------
Предыдущая часть:
«Букет нарциссов» – все части: перейти.
---------------------------------------------------------------