Если уж речь зашла о литературе, предлагаю вернуться к Бунину и его «Окаянным дням» (1918-1920 г). По всем страницам дневника красной нитью проходит мысль, что никто в революцию и её вождей не верил. Люди вообще не особо понимали, что происходит. Казалось, черная пена поднялась со дна и сейчас схлынет, пройдет, будто болезнь, и настанет опять старая добрая Россия. Никто не верил, что кучка непонятно откуда взявшихся темных личностей удержится на плаву и станет властью. Вот такое же примерно чувство было и у меня на У. в 14-м году. Но не рассосалось, не прошло.
Главный упрек, который бросают Бунину его современники и наши – то, что он будто бы не любил русский народ. Хотя Бунин в юности занимался крестьянским трудом наравне с мужиками. Семья его была очень бедной. Я приведу фрагмент, где он сам высказывается о своем отношении.
«Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом – Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, «шаткость», как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: «Из нас, как из древа, – и дубина, и икона», – в зависимости от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев. Если бы я эту «икону», эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспредельно, так люто?
А ведь говорили, что я только ненавижу. И кто же? Те, которым, в сущности, было совершенно наплевать на народ, – если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств, – и которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь Вольно-экономическое общество. Мне Скабичевский признался однажды:
– Я никогда в жизни не видал, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания.
А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только «народ», «человечество». Даже знаменитая «помощь голодающим» происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была».