Мы с Людой прожили двадцать семь лет. И это были, как мне казалось, нормальные, хорошие двадцать семь лет. Мы не летали в облаках и не писали друг другу сонеты. Мы жили. Растили двоих детей, выплачивали ипотеку, сажали картошку на даче. Я работал на заводе, она — в бухгалтерии, потом, когда дети пошли в школу, осела дома. Все было по-честному, по-нашему. Я — добытчик, она — хранительница очага. И всех все устраивало. Наш маленький, понятный, стабильный мир. Я был уверен, что так мы спокойно и доживем до золотой свадьбы.
Первый звонок прозвенел, когда ей стукнуло пятьдесят. Дети уже выросли, разъехались. В доме стало тихо. И в этой тишине Люда вдруг начала читать странные книжки. Про "личностный рост", "раскрытие женственности", "поиск себя". В нашем лексиконе появились новые слова: "токсично", "ресурс", "выйти из зоны комфорта". Я сначала отшучивался: "Люд, какая зона комфорта? У нас огород не копан".
Но все было серьезно. Она записалась на курсы рисования. Потом — на лекции по арт-терапии. Я не возражал. Думал, пусть человек найдет себе хобби, раз появилось свободное время. Она приходила с этих курсов какая-то возбужденная, с горящими глазами, и начинала рассказывать про Фрейда, про архетипы, про то, что "каждый человек — это вселенная". Я слушал, кивал, а сам думал, что надо бы карбюратор в машине почистить. Мы начали говорить на разных языках.
А потом в ее рассказах появился их преподаватель. Назовем его Марк. Не мужик, а карикатура. Лет сорока пяти, худой, с бородкой клинышком и в вечном шарфе, даже летом. Он не работал на заводе. Он "творил". Писал какие-то полубезумные картины, рассуждал о высоких материях и видел в каждой кляксе "глубинный смысл".
— Марк сказал, что у меня тонкая душевная организация, — говорила Люда за ужином. — Марк считает, что я зря зарыла свой талант в быту. — Марк понимает меня так, как никто никогда не понимал.
Я слушал это и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Какой, к черту, талант? Какой внутренний мир? Я двадцать семь лет прожил с этой женщиной. Я знал, как она смеется, когда смотрит комедии. Знал, что она любит смородиновое варенье больше, чем клубничное. Знал, как она ворчит, когда я разбрасываю носки. Это и был ее мир. Наш мир. Откуда взялся этот, другой, "богатый и внутренний", о котором я ничего не знал?
Разговор состоялся, когда я нашел в ее сумке два билета в театр. На места для поцелуев. На ее день рождения, о котором она сказала, что хочет "побыть одна и подумать".
— Это что? — спросил я, положив билеты на стол. Она не стала врать. Посмотрела на меня свысока, как на неразумного дикаря. — Это моя жизнь, Слава. Та, которой у меня никогда не было.
— А двадцать семь лет до этого — это была не жизнь?
— Это было существование! — в ее голосе зазвенел металл. — Я была функцией! Кухарка, прачка, посудомойка, мать твоих детей! А я — женщина! Я личность! Я хочу говорить о высоком, я хочу развиваться! А ты что можешь мне дать? Разговоры про свой завод и про картошку? Марк видит во мне Музу! А ты видишь только котлету на тарелке!
Я стоял и обтекал. Двадцать семь лет. Все, что я делал, все, ради чего пахал, все, что мы строили вместе, — все это было перечеркнуто и названо "существованием". Моя забота оказалась "тюрьмой". Наш уютный дом — "клеткой". А моя любовь, которую я выражал не словами, а делами, — "непониманием ее тонкой души".
Она ушла. К своему "творцу", который оценил ее "богатый внутренний мир". Наверное, они теперь сидят в его съемной мастерской, пьют дешевое вино и рассуждают о высоком, пока по полу гуляет сквозняк.
А я остался в нашем доме. В нашей "клетке". Здесь тепло, чисто, наварено борща на неделю. Только теперь я понял, что все эти годы я был не мужем. Я был обслуживающим персоналом при ее "богатом внутреннем мире", о существовании которого она сама не подозревала до пятидесяти лет.
Так вот объясните мне, что это было? Это и есть тот самый кризис среднего возраста, от которого у женщин крыша едет? Или я и правда двадцать семь лет был слепым тюремщиком, который не разглядел за кастрюлями тонкую натуру Рафаэля? И что, вся наша жизнь, все, что мы вместе прошли, ничего не стоит по сравнению с парой бесед о "глубинном смысле"?