— Веди себя хорошо и слушайся бабушку Лизу, — напоследок обняла сына Ольга и укатила прочь. — Я вернусь, как только меня выпишут.
Стёпка ещё никогда в жизни не расставался с мамой надолго. Не ночевал за пределами семейной квартиры. Не уезжал так далеко за город. Казалось бы, никакого сюрприза — о плановой операции и двухнедельной госпитализации мама говорила давно и не раз. Но что-то не давало ребёнку вздохнуть полной грудью. Он долго всматривался в мёрзлое оконце, провожая взглядом мамину «Тойоту», дышал на стекло и тяжко вздыхал.
— Может, блинчиков? — мягко коснулась детской макушки бабка Лизавета.
Её пышущее добротой лицо заразительно улыбалось. В глазах играли задорные огоньки. А с кухни неслись аппетитные ароматы. Стёпка согласно кивнул, спустился с шаткой табуретки и поплёлся вслед за хозяйкой. Та сменила запачканный готовкой передник на более нарядный свежий, поправила выбившиеся из-под платка седые пряди и согнала с предназначенного гостю стула серый комок.
— Это у Вас кот? — удивился Стёпа. — А я и не заметил…
Комок недовольно фыркнул, изогнулся дугой и поскрёб деревянный пол когтями.
— Кошка. Глашкой звать, — уточнила хозяйка и замахнулась на питомицу полотенцем. —Кыш, нечистая сила, вот я тебе царапну тут!
Глашка зевнула во всё своё несоразмерное мелкому тельцу широкое горло, демонстративно отвернулась и начала вылизываться. Женщина пододвинула к мальчику горку блинов, мисочку с вареньем и стакан парного молока. На плите тем временем засвистел чайник. Бабка всплеснула руками и бросилась заваривать чай.
— Только давай условимся, — прокричала она уже куда-то в шкафчик со специями и крупами. — Не Вы, а ты. Ты меня хоть и не видел ни разу, а всё ж-таки я тебе родня.
Бабкой Стёпе Лизавета Андреевна, конечно, была. Кровной, но не совсем прямой. Ольгиной рано почившей матери — сестра. Правда, лишь наполовину. Дед Андрей умудрился в законном браке сделать дочь на стороне. Говорил, что пожалел одинокую сиротку в глухомани. О ней тогда ходили разные слухи. Кто-то ведьмой называл, кто-то — целительницей. Андрей Павлович по заданию обкома ездил выяснять. Вот и довыяснялся.
Мальчик кивнул. Он уже успел под завязку набить рот блинами. Места для слов попросту не осталось. Лизавета поставила дымящуюся чабрецом и липой чашку на стол, улыбнулась детскому аппетиту и потрепала внука по волосам.
— На молочко-то налегай, — пододвинула стакан к ребяческому локтю. — Домашнее, свежее. От Дочки моей.
— Дочки? — чуть не поперхнулся Стёпка.
— Дочки, — ещё шире улыбнулась Лизавета. — Это корова моя. Хочешь посмотреть?
Покончив с ужином, женщина и ребёнок наспех оделись и вышли во двор. Снег крупными хлопьями падал на деревья и крыши, под ногами скрипело, за щёки и нос кусал мороз. Но в хлеву с домашней скотиной было тепло и сухо. На жёрдочках суетились потревоженные визитом куры, в тёмном закутке храпел кудрявый хряк, за невысоким заборчиком медленно жевала сено белая с крупными чёрными пятнами корова.
— Вот она, умница моя, кормилица, — обняла широкую коровью шею бабка. — На ферме матушка от неё отказалась почему-то. К другим коровам тоже пристроить не удалось. Вот я её и забрала, выходила. Прикипели мы друг к другу. Потому и Дочка.
Сердце мальчика будто увеличилось вдвое от прилива чувств. Он осмелел настолько, что подошёл к корове вплотную, заглянул в её бездонные чёрные глаза с веером пышных ресниц, протянул ладошки к морде. Дочка аккуратно наклонилась и лизнула парнишку в нос.
— Вот и добренько, — рассмеялась Лизавета. — Подружились значит. Моя умница хорошего человека с плохим ни за что не спутает.
***
Ночью, несмотря на все старания бабки, Степан спал плохо. Ворочался, дёргался, хныкал, звал маму. Притих ближе к рассвету. Лизавета дала внуку время на «досыпание», а сама отправилась по делам. Единственным предприятием её деревни была выжившая ещё с колхозных времён молочная ферма. На ней-то женщина и трудилась зоотехником. Зимний отпуск ради приезда внука ей одобрили, но оставаться без совета и подсказки побоялись.
Стёпка проснулся около полудня. Нашёл под вафельным полотенцем завтрак, полистал забытую на столе районку: шрифт мелкий, картинок мало, да и те чёрно-белые — скучно. Вспомнил про Глашку и отправился на её поиски.
— Киса-киса, — первым делом заглянул под стол мальчик. — Где ты, выходи…
В самом тёмном угле избы вдруг возникли два жёлтых глаза, тень оторвалась от стены и на мягких лапах подошла к ребёнку.
— Ах, вот ты какая, — обрадовался встрече Стёпа. — Научишь меня так здорово прятаться?..
Кошка боднула детские колени головой и замурчала. Мальчик присел на корточки, чтобы погладить доверившееся ему животное. Хотел было поднять на руки, но кошка шмыгнула на звук открывшейся входной двери.
— Бабушка! — догадался мальчишка.
— Я, мой хороший, я, — стряхнула с обуви и пальто налипший снег Лизавета. — Ты выспался ли, милок? Что снилось?
Стёпка сжал губы, помог бабке раздеться и разложить вещи по местам. Засыпал вопросами о том, где та была и что делала.
— Так что всё-таки снилось, Стёп, — повторно спросила женщина. — Расскажи.
— Мама снилась, — нехотя начал ребёнок. — Вся в бинтах и капельницах. Врачи вокруг неё бегали, а меня не пускали. Говорили: «Уходи, нельзя детям в реомонацию».
— В реанимацию, — мягко поправила бабка.
— О, точно! — вздёрнул подвижные брови мальчик. — Тётя ещё какая-то снилась. Вся в чёрном.
— Что за тётя? — напряглась Лизавета. — Чего хотела?
— Да ничего не хотела, — пожал плечами юный рассказчик. — Стояла в сторонке, наблюдала. Не знаю, кто такая, лица не видно было…
— Ну, ладно, — сменила тему бабка Лиза. — Сегодня к нам гости придут. Надо же их чем-то угощать. Поможешь с ужином?
К своим неполным семи годам Степан научился делать сэндвичи и пользоваться микроволновкой. Мог почистить яблоко и бросить чайный пакетик в кипяток, вскрыть банку с оливками и извлечь сосиску из оболочки. Газовой плиты и электрической духовки побаивался, но любопытством обделён не был. А потому в предложение Лизаветы сначала не поверил. Мол, неужели можно…
— Вот тебе мои запасы, — расставила в шеренгу перед внуком баночки с сушёными травами бабка. — Замешай-ка нам чайку на свой вкус.
Глаза мальчишки заговорщицки загорелись. Он ощупал и потряс каждую баночку с самодельными этикетками. «Мелисса», «чабрец», «кипрей», «зверобой» — и ещё с десяток незнакомых слов погрузили ребёнка в почти алхимические опыты. Он нюхал, тёр в руках, смешивал, потом заваривал и пробовал на вкус, оценивал вкус и перетасовывал ингредиенты. Увлёкся настолько, что и не заметил, как за столом собрались гости. Точнее, гостьи.
— Знакомься, Стёпушка: это Марфа Ильинична, наша соседка, Зинаида Ивановна, подруга моя закадычная, и матушка её, Аглая Титовна, — представила мальчику компанию старушек хозяйка. — Аглая Титовна — женщина пожилая, немного своеобразная, но безобидная. Не пугайся, ежели чего.
Стёпка переводил взгляд с одной женщины на другую. Каждая приветливо улыбалась и подмигивала. И только последняя, самая морщинистая и ветхая, интереса к ребёнку не проявила. Её куда сильнее интересовали расставленные на столе яства и пустые фарфоровые чашки из советского сервиза.
— Ах, да, чай! — опомнилась Лизавета. — Неси, что там у тебя получилось.
Степан послушно разлил по чашкам авторскую заварку. Женщины поочерёдно отхлебнули и округлили глаза от удивления.
— Ммм, как вкусно! — восхитилась Марфа Ильинична.
— У меня зуб прошёл, — шепнула Зинаида Ивановна.
Аглая Титовна опрокинула кружку залпом и потребовала дополнительную порцию, буквально ткнув чашкой в юного чай-мейстера. Остальные старушки буквально прыснули со смеху.
— А он точно не… ммм… ну, ты поняла, — слегка толкнула локтем Зинаиду соседка Марфа.
— Тю, — замахала на неё руками бабушка Стёпы. — Если ты не заметила, то это мальчик. Мужчина! Не женского полу, смекаешь?
***
Женщины провели за разговорами остаток дня. Стёпку сморило первым. Лизавета уложила мальчика спать и вернулась к подругам. Расходиться те не планировали.
— А, может, есть шанс? — вернулась к оборванной теме Марфа.
— Ты всё никак не уймёшься? — начала раздражаться Лизавета.
— А что, Марфушка дело говорит, — поддержала подругу Зина. — Детей у тебя нет и уж точно не будет. Ольга не поняла, не оценила. Может, мальчонка сгодится?
Хозяйка стола безнадёжно покачала головой. Всё это время медленно жующая молчаливая Аглая Титовна бесшумно встала и поплелась в спальню. У изголовья Стёпкиной кровати она замерла и прислушалась.
— Цыц, куры, — приложила она палец к жухлым губам и велела всем притихнуть.
Мальчик что-то неразборчиво бормотал во сне. Он уже не метался в тревоге, не бежал и не звал маму. Он с кем-то общался.
— Присмотрись, — приказала Лизавете старушка, демонстративно оттопырив указательный палец.
Всю последующую неделю Стёпка и бабушка Лиза листали старые книги, отыскивали между страницами сухие травы и собирали из них замысловатые композиции.
— Вот это я подарю маме, — мечтательно склонился над очередным хрупким букетом ребёнок. — А этот подарю тёмной тёте.
— Какой тёте? — встрепенулась бабуля.
— Ну, той, из сна, — напомнил мальчик.
— Так она тебе всё ещё снится? — предположила Лизавета.
— Нет, она сюда идёт, в деревню. Во-о-он там её вчера видел, — показал пальцем в сторону леса ребёнок. — Странная она какая-то, грабли с собой носит…
Бабка Лиза бросила короткий взгляд на отрывной календарь — 17 февраля, нервно сглотнула и бросилась в сенцы. Быстро сунув ноги в сапоги и накинув на плечи пальто, выбежала на улицу. Стёпка проводил её взглядом и помахал рукой в противоположную сторону. Глашка, будто почуяв неладное, изогнулась дугой и зашипела.
— Киса, что с тобой? — не поверил своим глазам Степан. — Чего испугалась? Иди ко мне, я тебя в обиду никому не дам.
***
Лизавета ворвалась в соседский дом, как фурия.
— Марфа, бегом собирайся, идём к Зинке! — её тон не вызывал желания спорить или уточнять.
Женщина отбросила в сторону пяльца с вышивкой и, прихрамывая на затёкшей от долго сидения ноге, поплелась за подругой.
— Стой, окаянная, мне, чай, уж не 17, — попыталась притормозить взволнованную Лизавету Марфа, но от той на полу остались лишь талые следы.
В доме у Зины и Аглаи Титовны женщины перевели дух и, освободив головы от привычных косынок, расселись за круглым столом. Это был складной стол из красного дерева времён ещё царской России. Массивный, крепкий, слегка скрипучий — подарок матери Аглаи от выжившей её стараниями семьи зажиточных евреев.
— Матушка где? — прервала затянувшуюся паузу Лизавета.
— Спит, — кивков головы указала на прикрытую шторкой печку Зинаида. — Умаялась.
— Так, девочки, — плавно опустила трясущиеся ладони на кипенно-белую скатерть Лизавета. — Похоже, к нам идёт Голендуха. Стёпка её видит.
Женщины хором ахнули, но, вспомнив, что рядом спит старейшина деревни, уважительно смолкли и перешли на шёпот. Причин сомневаться в честности подруги или рассудке её внука ни у той, ни у другой не было.
— Нам никто не поверит, времена не те, — запричитала вдруг самая прозорливая из подруг. — А втроём мы деревню не опашем — мороз минус 15, земля как глыба…
— Цыц, куры, — раздался уже знакомый голос с печи. — Сымите меня отселя!
Женская троица дружно подхватила Титовну под белы рученьки и прямо-таки внесла её за трофейный стол. Ощутив себя главой совета, от которого зависит жизнь деревни, бабка Аглая решила немного похулиганить: попросила самую красивую чашку из шкафа, Стёпкин чай и серебряную ложечку со дна сундука с семейными сокровищами — мол, иначе «словечка не вымолвлю». «Молодухи», как звала подруг Титовна, безропотно выполняли все её приказы, пока терпение Лизаветы не лопнуло.
— Долго нам тебя обихаживать ещё, время к ночи, — сверкнула она глазами. — Говори, что хотела!
Титовна намеренно медленно размешала сахар в изящной чашке, постучала по её краешку серебряной ложкой и начала громко сёрбать. Лизавета закатила глаза и сжала кулаки в нетерпении. Зина мягко похлопала её по плечу и взглядом попросила подругу не злиться.
— А то там с батькиной сохой, жива ли? — не поднимая головы от напитка, спросила старшая из старушек.
Зина метнулась в сени и через пять минут вернулась, сияя.
— Жива, всё в порядке! — обнадёжила она женский круг.
— Бери Дочку, — подняла Титовна глаза на Лизу. — Да не Зинку мою, а корову свою. Веди на ферму. Её опахать успеете — там земля никогда не промерзает. Да мальчонку не забудьте, он же один из всех нас зрячий.
***
Внимания на ночных гостей фермерские бурёнки практически не обратили. Знакомый голос Лизаветы Андреевны успокоил самых мнительных. Дочка, пешком преодолевшая непростой путь по снегу и метели, немного повозмущалась, но согрелась и присмирела. А обнаружив рядом с собой перепуганного Стёпку с Глашей на руках, и вовсе сосредоточила всё своё внимание на нём. Материнский инстинкт — он и у крупнорогатых материнский инстинкт.
Женщины, тем временем, разделись до льняных рубах, распустили волосы, распределили между собой «инвентарь»: Марфе, как самой молодой из вдов, достались хомут и соха, Лизавете — дубина, Зине — коса. Отрепетировав «мольбу»: «Смерть, смерть коровья, не губи нашу скотину; откупись хлебом-солью», — вышли на улицу.
— Стёпочка, увидишь тётку, — кричи, — попросила внука бабка Лиза и, на всякий случай, заперла стойло на деревянный засов.
Мальчик опасливо заморгал, вглядываясь в темноту. Сам обряд с опашкой фермы он не видел — женщины решили пощадить хрупкую детскую психику и завесили единственное окошко подобранной тут же ветошью. Он робко гладил мурчащую на повышенных тонах кошку, слушал стук большого коровьего сердца, а в завывании вьюги угадывал тоскливые скрипы древней сохи и повторяющуюся «мольбу». Смотрел в одну точку и трепетал от осознания, что стал причиной и частью чего-то архаичного, первозданного, вымершего.
— Вот глупые, — вдруг услышал он тихий женский голос над своей головой. — С нечистой меня перепутали.
От неожиданности мальчик разжал руки, кошка выпала из его объятий и громко мяукнула, разбудив задремавшую Дочку. Та издала протяжное «му-у-у-у» и сбила хвостом тряпку с окошка. Яркий лунный луч осветил нежданную посетительницу.
— Ну, здравствуй, малыш, — улыбнулось Стёпке красивое молодое лицо из-под чёрного капюшона. — Дай-ка взглянуть на тебя поближе.
Женщина избавилась от мрачного одеяния. Чёрной массой оно свалилось к ногам за её спиной и уползло в угол со змеиным шипением. Очарованный красотой незнакомки, мальчик встал, вкрадчивым взглядом изучил наряд, фигуру и рассыпавшиеся по плечам соломенные волосы.
— Я Агафья, — кокетливо представилась та.
— Степан, — инстинктивно ответил и протянул ладошку для рукопожатия мальчик.
— Ух ты, — обрадовалась женщина. — И не боишься меня?!
Семён задумался: сказать «да» — значит солгать, «нет» — значит показаться самоуверенным и, возможно, расстроить незваную гостью.
— Не знаю. Надо? Вы скажите…
Статная Агафья таинственно подмигнула, обошла Стёпу вокруг и опустилась перед ним на колени. Мальчик облегчённо выдохнул — в такой позе вредить ребёнку женщина точно не станет.
— Не надо, — по-матерински тепло произнесла красавица. — Я пришла не коров ваших губить, а тебя благословить. 18 февраля — единственный день, когда я могу бывать среди людей. А ты — единственный за много веков и первый в своём роду мужчина-целитель. Неси свою правду и ничего не бойся, я за тобой присматриваю.
Агафья раскрыла объятия для растрогавшегося Стёпки. Но ощутить их физически мальчик не успел. Ворота фермы распахнулись и в них показались вспотевшие и запыхавшиеся защитницы деревни. Их растрёпанные волосы светились серебром в свете луны, от кожи шёл пар, а глаза победоносно сверкали. Мальчик перевёл взгляд с троицы на то место, где секунду назад сидела Агафья. Пусто. Только турмалиновый камешек среди смазанных следов.