Посылки приходили осенью. Той осенью, когда там, на юге, далеко-далеко отсюда ещё нещадно жгло солнце, налитое соком перезревшего яблока, а здесь на притихший посёлок падал первый снег – порывистый, колючий. За окном висело серое небо, оно было свинцово-холодным. А в комнате стояло ощутимое тепло, которое ещё не разошлось от давно протопленной печи.
Андрей не любил и любил это время года. Не любил за слякоть, за уползающую из-под ног землю, когда он шёл с работы. И в то же время ему нравилось приносить с собой из лесу в этот крохотный уголок горьковатый запах хвои. Особенно он чувствовался, когда к нему, ещё не успевшему сбросить тяжёлую робу, подходил сынишка и выбирал из карманов кедровые шишки. Он рассматривал их, а потом спрашивал:
– А когда бабушка яблок пришлёт? Скоро? Уже вон снег идёт.
Андрей переглядывался с женой и смеялся:
– Пришлёт, пришлёт. А ты дашь мне?
– Посмотрю, – важно отвечал сынишка.
После первой посылки Андрей писал матери, чтобы она не слала больше, не утруждала себя, что всё здесь, на Севере, есть. А она неумолимо аккуратно слала фанерные ящички с яблоками «для внучонка», которого ещё ни разу не видела.
Яблоки приходили на далёкую таёжную станцию. И каждый раз в ящик мать обязательно вкладывала четвертушку листа, в котором она полуграмотно, наполовину печатными буквами, просила, чтобы сын, «или ты, невесточка», обязательно написали, как дошли яблоки, не испортились ли. Словно это было самое главное для неё.
Посылку подписывал Андреев брат – он до сих пор помнит его ученический ровный почерк. Он же в большинстве случаев под диктовку матери писал и письма.
Андрей всегда ловил себя на мысли, что ждал яблоки: они пахли жарким югом, материнскими руками, но всякий раз забывал сообщить, как они сохранились.
Глядя на падающие хлопья снега, он представлял, как в их комнату постучится почтальон, вручит извещение, как потом он будет просить у бригадира разрешение съездить на станцию за посылкой. И как ни с чем не сравнимый аромат яблок будет присутствовать в небольшом почтовом зале, в вагоне электрички. Потом, уже дома, придя с мороза, он осторожно откроет ящик, и возле него неотлучно будет вертеться сынишка, держа в обеих руках источающие пьянящий запах яблоки. А утром, отправляясь на работу, он не забудет засунуть десяток их в карманы, чтобы угостить друзей. И опять забудет сообщить матери, как дошли яблоки.
Но однажды почтальон принёс телеграмму. Короткую и суровую, как приговор: «С мамой плохо. Приезжай».
И в сборах, и в самолёте Андрей, не замечая ни жены, ни сынишки, думал об одном. Вот уехал он шесть лет назад в тайгу и ни разу не был дома, сколько ни писала мать, сколько ни звала в гости. Всё ссылался на дела, занятость, а случилось непредвиденное – сразу дела в сторону, и время нашлось. Он думал об этом и ругал себя.
Андрея никто не встретил: так быстро его не ждали. Увидел Андрей у знакомого и в то же время другого, словно явившегося во сне, дома необыкновенно много женщин – затуманилось в глазах...
Он всё понял.
Тихая, кроткая, в белом отглаженном платке, мать лежала на кровати. Она, казалось, уснула и боится пошевельнуться, чтобы не смять платок, который любила надевать по праздникам и обязательно покрыла бы голову, встречая сына.
Андрей, как ни срывались слёзы, через силу старался держаться. Но когда после длившейся неопределённо долго растерянности, ещё плохо осознавая всё случившееся, он увидел за стеклом буфета горку яблок и ему коротко объяснили, что несколько дней назад мать, уже больная, отнесла на почту посылку, а эти яблоки должны были лежать до тех пор, пока, по её подсчётам, сын её не получит, чтобы убедиться, как они сохранились, Андрей дрогнул. Он беспомощно упал на кровать и зарыдал, как дитя, не боясь окружающих, не стесняясь слёз, кляня себя в душе за слишком поздно понятую материнскую любовь.
Анатолий Иванов