Меня зовут Анна Ивановна, и последние тридцать лет мой мир пахнет старой бумагой и библиотечной пылью. Я — старший библиотекарь в районной библиотеке имени Чехова. Моя жизнь тихая и размеренная, как карточки в каталоге. Я знаю, где стоит каждая книга, помню по именам всех наших постоянных читателей и считаю эту тишину лучшей музыкой на свете.
Вчера у нас был день списания ветхого фонда. Это грустная, но необходимая процедура. Мы разбирали старые, потрепанные книги, которые никто не брал уже много лет, чтобы освободить место для новых. Мне в руки попал тоненький сборник стихов Есенина, изданный в семидесятых. Обложка истрепалась, страницы пожелтели. Я машинально пролистала его, прежде чем положить в стопку на утилизацию.
И между страницами, где было стихотворение «Не жалею, не зову, не плачу…», я нащупала что-то плотное. Это была старая советская сберегательная книжка. Синеватая, с гербом СССР. Я открыла ее. «Анна Григорьевна Попова». Внутри, каллиграфическим почерком сотрудницы сберкассы, была сделана всего одна запись от 1980 года. Внесено 500 рублей.
Пятьсот рублей. По тем временам — огромные деньги. Почти четыре средние зарплаты. Кто-то, видимо, спрятал ее в книгу для сохранности, да так и забыл. Книгу потом сдали в библиотеку, и вот уже сорок с лишним лет она хранила чужую тайну.
Я положила сберкнижку в карман. Весь день она грела меня, будоража любопытство. Что стало с этой Анной Григорьевной? Жива ли она? Найти ее было невозможно. Ни адреса, ни зацепок.
На следующий день, после работы, я зашла в отделение банка, которое располагалось в том же здании, что и старая сберкасса. Я подошла к окошку, где сидела молоденькая, скучающая девушка-оператор.
«Здравствуйте, — сказала я, чувствуя себя немного глупо. — Я вот нашла… Не знаю, можно ли что-то проверить».
Я протянула ей старую сберкнижку. Девушка взяла ее с легкой брезгливостью, как музейный экспонат. «Ого, раритет, — хмыкнула она. — Я даже не знаю, работает ли наша система с такими древними счетами. Сейчас попробую».
Она начала что-то вбивать в компьютер, периодически поглядывая на меня со снисходительной улыбкой. Я уже была готова извиниться и уйти. Но вдруг девушка замерла. Улыбка сползла с ее лица. Она уставилась в монитор, ее глаза округлились.
«Минуточку», — пробормотала она и скрылась в подсобном помещении.
Через минуту она вернулась с заведующей отделением — строгой женщиной средних лет. Та тоже посмотрела в монитор, потом на меня, потом снова в монитор.
«Анна Ивановна, это вы?» — спросила она, почему-то решив, что книжка моя. «Нет, я нашла ее», — честно ответила я.
Заведующая глубоко вздохнула. «Дело в том, — начала она медленно, подбирая слова, — что этот вклад никогда не закрывался. За сорок с лишним лет на него начислялись все проценты, он прошел через все деноминации, реформы, компенсации… В общем…»
Она повернула ко мне монитор. Я посмотрела на цифру на экране и надела очки, думая, что зрение меня подводит. Но цифра не изменилась. Там было почти два миллиона рублей.
«Мы ахнули, когда увидели, — сказала заведующая. — Такое раз в жизни бывает. По закону, если владелец не объявится в течение полугода после того, как мы сделаем официальный запрос, вы, как нашедшая, имеете право на получение всей суммы».
Я вышла из банка, как во сне. В руках у меня была официальная бумага. Я шла по улице и думала о своей библиотеке, где протекают потолки и не хватает денег на новые стеллажи. Я думала о своей крошечной пенсии, которая меня ждет через пару лет.
Я не знаю, найдется ли Анна Григорьевна Попова. Но если нет, я знаю, что сделаю. Я отремонтирую крышу в нашей библиотеке. Я куплю новые книги для детей. И, может быть, впервые в жизни съезжу на море. Туда, где шумит не ветер в старых окнах, а настоящие волны.
Иногда сокровища прячутся там, где мы меньше всего ожидаем их найти. Подпишитесь, чтобы не пропустить истории о том, как судьба вознаграждает самых терпеливых.