Кирилл Меркурьев торговал старыми вещами двадцать три года. За это время через его руки прошли тысячи предметов — каждый со своей историей, каждый пропитан чьей-то жизнью. Он научился чувствовать энергию вещей, как другие чувствуют запахи. Медные самовары источали терпкую горечь разлук. Фарфоровые статуэтки пахли застывшим счастьем. А старые зеркала всегда молчали — и это пугало его больше всего.
В то июньское воскресенье на блошином рынке «Удельная» пахло пылью, прелыми книгами и дешевым кофе из пластиковых стаканчиков. Кирилл бродил между рядами, машинально перебирая товар на лотках. Здесь редко попадалось что-то стоящее. В основном — хлам из опустевших квартир, вещи, от которых спешили избавиться наследники.
И вдруг — он замер.
На краю потертой клеенки лежала связка ключей. Обычная, казалось бы. Восемь ключей разного размера, скрепленных латунным кольцом. Но когда Кирилл протянул руку, его пальцы задрожали. От ключей исходило что-то невероятное — густое, плотное ощущение, похожее на предчувствие грозы.
— Сколько? — хрипло спросил он у продавщицы.
Та, полная женщина лет шестидесяти с выцветшими глазами, посмотрела равнодушно:
— Триста. Со всей коробкой мелочи — пятьсот.
Кирилл отсчитал купюры дрожащими руками. Сунул связку в карман пиджака. И весь обратный путь до дома — а это почти час на метро — чувствовал, как ключи тяжело оттягивают ткань, словно наполнены ртутью.
Его квартира на Петроградской стороне больше напоминала музей. Комнаты были заставлены старинными шкафами, на стенах висели потемневшие картины в резных рамах, на полках теснились фигурки, шкатулки, табакерки. Жена ушла пять лет назад, устав делить постель с призраками чужих жизней. Дочь Варвара звонила по праздникам — формально, отстраненно, как звонят дальним родственникам.
Кирилл выложил связку на письменный стол под лампой. Включил яркий свет и стал рассматривать находку.
Ключи были разные. Один — длинный, витой, явно от старого сундука. Другой — маленький, аккуратный, возможно от шкатулки или дамского бюро. Третий — современный, крестообразный, от обычного дверного замка. На латунном кольце была выгравирована надпись, почти стершаяся: «Somnia claudunt».
Кирилл достал латинский словарь — он коллекционировал старые книги и кое-что понимал в мертвых языках. «Somnia» — сны. «Claudunt» — закрывают? Или открывают? Глагол мог иметь оба значения, в зависимости от контекста.
Он взял в руки первый ключ — самый большой, ржавый, с причудливой бородкой. И в ту же секунду его накрыла волна.
Он стоял в огромной кухне с низким потолком. Пахло яблочным пирогом и чем-то горьким — полынью? На столе, покрытом клеенкой с выцветшими розами, стояла старая керосиновая лампа. За окном была ночь, густая, беззвездная.
Кирилл услышал шаги. В кухню вошла женщина — молодая, лет тридцати, в ситцевом платье. Лицо красивое, но измученное. Она не видела Кирилла. Прошла мимо, словно его не существовало, открыла буфет, достала початую бутылку водки.
«Это сон, — понял Кирилл. — Я внутри чужого сна».
Женщина налила водку в граненый стакан. Выпила залпом, поморщилась. Потом снова налила. И Кирилл вдруг почувствовал ее боль — острую, физическую, как удар под ребра. Муж бьет. Каждую субботу, когда напьется. Дети спят в соседней комнате и слышат все.
Кирилл попытался сделать шаг — и вылетел из видения, словно его выбросило волной на берег.
Он сидел за своим столом, тяжело дыша. Футболка на спине взмокла. Ключ выпал из руки и звякнул о столешницу.
«Что это было?»
Он ждал до полуночи. Варил крепкий кофе, ходил по квартире, пытался успокоиться. Рациональная часть сознания твердила: галлюцинация, переутомление, нужно к врачу. Но другая часть — та, что двадцать три года торговала прошлым, — знала: это настоящее.
В полночь Кирилл снова взял первый ключ.
На этот раз он оказался в той же кухне, но днем. За столом сидел мужчина в фуфайке, пил чай из блюдца. Широкое лицо, маленькие глаза. Руки — тяжелые, рабочие. И Кирилл снова почувствовал — не увидел, а именно почувствовал, всем существом, — что творится внутри этого человека. Страх. Унижение на заводе. Начальник орет при всех. Товарищи смеются. И некуда деть эту боль, кроме как выплеснуть дома, на жене.
«Они оба несчастны, — понял Кирилл. — И оба не знают выхода».
Он отпустил ключ.
За следующие три дня Кирилл исследовал все восемь ключей. Каждый открывал дверь в чей-то сон — а точнее, в сновидения конкретного человека, повторяющиеся снова и снова.
Второй ключ вел к пожилому мужчине, который каждую ночь видел войну. Окопы, грязь, крики раненых. Он просыпался в холодном поту — Кирилл чувствовал это — и больше не мог заснуть до рассвета.
Третий ключ открывал сны девочки лет десяти. Она летала над городом, над золотыми куполами и крышами, и была совершенно счастлива. Кирилл провел в ее сне почти час — и вынырнул оттуда с влажными глазами, впервые за много лет ощутив что-то похожее на радость.
Четвертый ключ...
Четвертый ключ был страшным.
Кирилл взял его вечером в пятницу. Маленький, потемневший от времени ключик, похожий на тот, что открывает музыкальные шкатулки.
И провалился в кошмар.
Больничный коридор. Белые стены, запах хлорки и чего-то сладковато-гнилостного. Тишина, абсолютная, давящая на барабанные перепонки. Кирилл шел по коридору, и с каждым шагом страх сжимал горло сильнее.
В конце коридора была дверь. Обычная, деревянная, покрашенная белой краской. На двери — табличка: «Реанимация».
Кирилл толкнул дверь.
В палате на узкой кровати лежал мальчик. Совсем маленький, лет пяти. Бледный, с закрытыми глазами. К его руке были подсоединены трубки. Рядом сидела женщина — мать, это было видно по тому, как она сжимала детскую ладошку. Она плакала беззвучно, и слезы капали на больничную простыню.
«Он умирает, — понял Кирилл. — Каждую ночь эта женщина видит, как умирает ее сын».
И вдруг он почувствовал: граница истончается. Сон начинает втягивать его глубже. Еще немного — и он не сможет выбраться. Останется здесь навсегда, в чужом кошмаре, будет сидеть рядом с плачущей женщиной в этой белой палате, пока...
Кирилл разжал пальцы с нечеловеческим усилием.
Ключ упал на ковер.
Он не прикасался к ключам три дня. Пытался жить обычной жизнью — принимал клиентов в лавке, оценивал старую мебель, торговался. Но мысли постоянно возвращались к связке, лежащей в ящике письменного стола.
«Почему они у меня? — думал Кирилл. — Случайность? Или кто-то специально подложил их на блошиный рынок, зная, что я приду?»
Он вспомнил продавщицу. Полную, с выцветшими глазами. Вспомнил, как равнодушно она назвала цену. Слишком равнодушно для вещи с такой энергетикой.
В среду вечером он вернулся на «Удельную».
Рынок был почти пуст — работал только по выходным. Несколько человек разбирали лотки. Той женщины нигде не было.
Кирилл опросил соседних продавцов. Никто ее не знал. Одна старушка сказала:
— А, эта? Она один раз приходила. Место снимала на день. Больше не видела.
— Она говорила, откуда вещи?
— Сказала, из квартиры покойника. Племянник был, не хотел ничего оставлять. Всё на выброс.
Кирилл почувствовал холодок под ложечкой.
— А покойник... Как умер?
Старушка пожала плечами:
— Откуда ж мне знать? Может, старость. Может, болезнь. Мало ли.
Дома Кирилл открыл ноутбук и начал искать. «Ключи от снов», «сны других людей», «вхождение в сновидения». Находились статьи про осознанные сновидения, практики шаманов, эзотерические форумы. Но ничего конкретного про ключи.
Пока на одном старом форуме, последняя запись в котором датировалась 2011 годом, он не наткнулся на короткое сообщение:
«Если найдете связку с латинской гравировкой — не берите. Мой дед был коллекционером, купил эти ключи в Праге. Говорил, что они от "библиотеки снов" какого-то средневекового мага. Дед начал ими пользоваться. Исследовал чужие сны, записывал. А потом однажды не проснулся. Врачи сказали — кома неясной этиологии. Лежал три месяца и умер. Перед смертью он открыл глаза один раз. Сказал матери: "Я застрял". Больше ничего».
Кирилл медленно закрыл ноутбук.
Он должен был выбросить ключи. Утопить в Неве. Сжечь. Отнести в церковь и попросить освятить. Что угодно.
Но не мог.
Потому что оставались еще три ключа, до которых он не дотрагивался. И любопытство жгло изнутри, острее страха.
«Один раз, — решил Кирилл. — Возьму шестой ключ, посмотрю быстро и всё».
Шестой ключ был современный, от офисного замка. Ничего особенного.
Кирилл сжал его в кулаке.
Он стоял в пустой квартире. Вечер, за окном сгущались сумерки. Обои ободранные, на полу строительный мусор. Квартира после ремонта? Или наоборот, перед сносом?
Кирилл услышал звук ключа в замке.
Дверь открылась. Вошла женщина. И он ахнул.
Варвара.
Его дочь, только молодая, лет двадцати пяти. Она вошла, огляделась, и на лице ее было выражение такой глубокой печали, что у Кирилла сжалось сердце.
«Это ее сон, — понял он. — Я в сне своей дочери».
Варя подошла к окну. Прислонилась лбом к холодному стеклу. И прошептала:
— Почему ты меня не любил, папа?
Кирилл шагнул к ней:
— Варенька, я...
Но она не слышала. Это был сон. Ее сон. Тот, что снился ей снова и снова.
А потом в квартиру вошел другой человек. Мужчина, лет пятидесяти. И Кирилл узнал себя — но какого-то чужого, с жестким, равнодушным лицом.
Этот «он» посмотрел на Варю и сказал:
— Хватит ныть. Я работал, обеспечивал семью. Чего еще надо?
И Кирилл почувствовал то, что чувствовала его дочь. Пустоту. Холод. Ощущение, что ты не важен, что тебя терпят, но не любят.
«Боже, — подумал он. — Неужели я правда был таким?»
Граница между сном и реальностью начала размываться. Кирилл чувствовал, как его затягивает глубже. Еще немного — и он увязнет здесь, в горе своей дочери, которое он сам создал.
Он разжал пальцы.
Проснулся на полу, весь в холодном поту. Телефон показывал три часа ночи.
Кирилл дрожащими руками набрал номер дочери. Она не ответила — конечно, кто отвечает среди ночи? Он написал сообщение: «Варя, прости. За всё. Можно я приеду?»
Ответ пришел утром: «Папа, ты в порядке?»
Он позвонил ей. Говорил сбивчиво, просил прощения, сам не понимая толком за что. Варвара молчала, потом тихо сказала:
— Приезжай на выходных. Поговорим.
Кирилл положил трубку. Посмотрел на связку ключей.
Оставалось два.
Он знал, что не должен. Знал, что каждое вхождение опаснее предыдущего. Что граница истончается. Что однажды он может не вернуться.
Но любопытство — или проклятие — было сильнее.
Седьмой ключ был самым старым. Потемневшая бронза, витые узоры, явно XVIII век или раньше.
Кирилл взял его в руки.
Он стоял в огромном зале. Стены — книжные полки до самого потолка. Тысячи томов в кожаных переплетах. Посреди зала — длинный стол, заваленный бумагами, свитками, странными приборами.
За столом сидел человек. Старик в черном сюртуке, с длинными седыми волосами. Лицо изможденное, глаза горели лихорадочным блеском.
Он писал что-то в толстой книге. Перо скрипело по бумаге.
Кирилл подошел ближе. Прочитал запись:
*«День сто двадцать третий. Я научился проникать в сны не только живых, но и мертвых. Видел сны своего отца, хотя он скончался двадцать лет назад. Сны не исчезают. Они существуют вечно, в пространстве между мирами. Я создал ключи — каждый настроен на определенную частоту сновидений. Теперь я могу путешествовать куда захочу.
Но есть опасность. Чем дольше находишься в чужом сне, тем сильнее связь. Однажды можно не вернуться. Застрять между мирами навечно.
Я должен прекратить эксперименты. Но не могу. Это сильнее меня».*
Старик поднял голову. И посмотрел прямо на Кирилла.
— Ты пришел, — сказал он. — Значит, нашел мои ключи.
Кирилл отшатнулся:
— Ты... видишь меня?
— Это мой сон. Здесь я вижу всё. — Старик встал. — Ты прикасался к ключам слишком часто. Теперь ты связан с ними. С каждым разом связь крепнет. Скоро ты не сможешь жить без снов. Будешь входить снова и снова. А потом...
— Что потом?
Старик улыбнулся печально:
— Потом останешься здесь. Как я. Я жил в восемнадцатом веке. Создал ключи. Вошел в сон и не смог выйти. Мое тело умерло двести лет назад. А я все еще здесь. Хожу по чужим снам, смотрю чужие жизни. Я стал частью этого пространства. Библиотекарем снов.
Кирилл попятился к выходу:
— Я уйду. Выброшу ключи. Никогда больше не притронусь.
— Уже поздно, — тихо сказал старик. — Посмотри на свои руки.
Кирилл посмотрел.
Его руки были полупрозрачными.
Он вырвался из сна с криком. Упал со стула, стукнулся головой об угол стола. Кровь потекла по виску, соленая, теплая — такая реальная.
«Я жив. Я здесь. Я вернулся».
Ключи лежали на столе. Все восемь. Седьмой — тот, что он только что держал, — слабо светился в темноте.
Кирилл схватил связку. Выбежал из квартиры, даже не закрыв дверь. Спустился к Неве. Набережная была пуста — глубокая ночь, никого.
Он размахнулся и бросил ключи в воду.
Они упали с глухим всплеском и скрылись в темноте.
Прошла неделя.
Кирилл ездил к дочери. Они долго разговаривали. Он впервые за много лет действительно слушал — не формально, не «между делом», а по-настоящему. Варя плакала. Он плакал. Они обнимались на кухне ее маленькой квартиры, и это было странное, хрупкое счастье — из тех, что рождаются из боли.
Он вернулся в свою лавку. Торговал, как обычно. Но что-то изменилось. Старые вещи больше не казались ему такими интересными. Энергия, которую он всегда чувствовал, словно ослабла.
Или это он изменился?
Однажды вечером, через две недели после того, как он выбросил ключи, Кирилл увидел сон.
Он стоял в пустом зале с книжными полками. Посреди зала сидел знакомый старик.
— Ты вернулся, — сказал тот.
— Я не брал ключи, — ответил Кирилл.
— Тебе уже не нужны ключи. Ты открыл дверь. Теперь она не закроется никогда.
Старик встал и подошел к полке. Достал оттуда толстую книгу в кожаном переплете. Протянул Кириллу.
На обложке золотом было выбито: «Кирилл Меркурьев. Сновидения».
— Твое место здесь уже готово, — сказал старик. — Можешь сопротивляться. Можешь жить в реальном мире еще год, может два. Но каждую ночь ты будешь приходить сюда. И с каждым разом возвращаться будет труднее. А однажды утром ты просто не проснешься. И станешь новым библиотекарем.
Кирилл посмотрел на книгу. Потом на старика.
— А если я откажусь?
— От чего? От снов? — Старик усмехнулся. — Ты уже не можешь отказаться. Ты видел слишком много. Узнал то, чего не должен был знать. Теперь это часть тебя.
Кирилл проснулся.
Сейчас прошло три месяца. Кирилл по-прежнему живет в своей квартире. Торгует антиквариатом. Встречается с дочерью — они стали ближе, чем когда-либо.
Но каждую ночь он видит сны.
Чужие сны.
Сны людей, которых никогда не встречал. Сны мертвых и живых. Сны радости и кошмары. Он бродит по ним, как по коридорам огромного дома, и не может найти выход.
А в центре этого лабиринта всегда стоит старик. И ждет.
Кирилл знает: рано или поздно он не вернется из сна. Его тело останется лежать в постели — холодное, с ровным дыханием, но пустое. А он сам будет бродить по библиотеке снов, перелистывая чужие жизни, пока не забудет, что когда-то был реальным.
Иногда он задается вопросом: а был ли он реальным? Или вся его жизнь — просто чей-то долгий, подробный сон?
На этот вопрос у него нет ответа.
Пока нет.
Но он ищет его каждую ночь — в коридорах между снами, где время остановилось, а границы между «я» и «другой» давно стерлись.
И когда находит очередной ключ в своем сне — а он находит их все чаще, все больше, целые связки, — он понимает: это уже не кошмар.
Это его новая реальность.
И выхода из нее не существует.
Конец
Больше интересных историй для вашего вечера:
