Первой заметила Ксения Воронцова. Просто потому, что привыкла проверять постель дочери по утрам — с тех пор, как Варе исполнилось шесть, девочка часто просыпалась с мокрыми волосами. Врачи разводили руками: анализы в норме, щитовидка в порядке, просто особенность организма.
Но в то утро на белой наволочке лежало что-то другое. Длинные седые волосы, почти серебристые в утреннем свете. Штук двадцать, не меньше. Ксения подняла один — жесткий, толстый, явно не детский.
— Варя, это откуда?
Дочка сидела за столом, уплетая кашу, и даже не подняла головы.
— Дедушка приходил.
Ксения почувствовала, как холодок пробежал по спине. Ее отца не было в живых уже восемь лет. А отец мужа, Геннадий Петрович, жил в Саратове и последний раз навещал их на Новый год.
— Какой дедушка, солнышко?
— Ну который каждую ночь приходит. Гладит меня по голове и говорит, что всё будет хорошо. Он добрый.
Рука с ложкой замерла на полпути ко рту. Варя улыбнулась — чистая, беззаботная детская улыбка.
— У него очень мягкие руки, мам. И пахнет он странно. Как у бабушки в деревне в чулане. Помнишь, где она яблоки хранила?
Запах старого дерева и прелой соломы. Ксения помнила.
Городок Светлый — название ироничное для места, где девять месяцев в году серое небо и моросящий дождь — был маленьким. Три тысячи жителей, один детский сад, одна школа, два магазина и бесконечные разговоры через заборы. Новости разлетались быстрее, чем зимний ветер со стороны озера.
Поэтому когда Ксения за кофе упомянула соседке Ларисе о странных волосах, та побледнела.
— Ты тоже? Господи, я думала, я одна...
У Ларисиного сына Артёма — то же самое. Седые волосы на подушке. И те же слова про доброго дедушку, который приходит ночью. Мальчику было восемь, он не из тех, кто выдумывает байки. Тихий, рассудительный ребенок.
— Он сказал, что дедушка плачет, — шепотом призналась Лариса, помешивая ложечкой в давно остывшем кофе. — Тихо так плачет, чтобы никто не услышал. И гладит их по голове, будто прощается.
За неделю выяснилось, что «дедушка» навещал восемнадцать детей. Всех в возрасте от пяти до десяти лет. Описания совпадали до деталей: высокий, худой, в темной одежде. Лица никто толком не видел — всегда темно. Но руки теплые и ласковые. И этот запах — старое дерево, прелая солома, что-то еще, что дети не могли определить.
Полиция пожала плечами. Никаких следов взлома. Никаких посторонних на улицах — в Светлом все друг друга знали. Участковый Громов, мужик с потухшими глазами и вечным запахом перегара, процедил:
— Дети выдумывают. Внушили друг другу. А волосы — может, с улицы принесли, на одежде.
Но Ксения знала: Варя не врала. У нее был этот особенный взгляд — серьезный, взрослый, когда она говорила правду о важном.
Елена Сомова, местный библиотекарь, была женщиной, которая знала о Светлом больше, чем кто-либо. В ее библиотеке — единственном каменном здании в центре городка — хранились не только книги, но и старые газеты, архивы, чьи-то дневники, которые родственники приносили после смерти бабушек и дедушек.
Ксения пришла к ней в четверг, когда дождь барабанил по крыше с таким остервенением, будто небо решило смыть городок с лица земли.
— Елена Викторовна, вы не помните... Не было ли здесь когда-то похожих историй? Про детей, про что-то странное по ночам?
Библиотекарь отложила потрепанный том Бунина и посмотрела поверх очков. Ей было за шестьдесят, седые волосы забраны в тугой пучок, руки в старческих пятнах. Но глаза — ясные, острые.
— Были, — коротко ответила она. — Проходите в подсобку.
Запах старой бумаги и пыли. Елена достала из шкафа папку с пожелтевшими вырезками и раскрыла перед Ксенией.
Газета «Светлянские вести», октябрь 1975 года. Заголовок: «Странное происшествие в городском интернате».
Ксения читала, и комната вокруг словно сужалась.
Тогда, пятьдесят лет назад, в интернате для детей-сирот десять воспитанников рассказывали про ночного посетителя. Старика, который приходил, гладил их по головам, шептал утешения. На подушках находили седые волосы. Воспитатели решили, что кто-то из местных стариков пробирается в спальни из жалости — но никого не поймали.
Через месяц все десять детей умерли.
Скарлатина, писали в газете. Эпидемия. Но в другой заметке, датированной двумя годами позже, местный врач Коровин признавался в интервью: диагноз был под сомнением. Дети умирали спокойно, во сне, с улыбками на лицах. Вскрытие показало остановку сердца. У всех — у пятилетних, шестилетних, семилетних.
— Господи, — выдохнула Ксения.
— Это еще не всё, — Елена достала другую папку. — Я тут поискала глубже, после того как Лариса рассказала про сына. В 1938 году — та же история. В 1912-м — упоминание в церковной книге. «Детей навещал утешитель». Священник писал, что это ангел. Но через три недели семь детей умерли от «внезапной хвори».
Ксения чувствовала, как ее руки холодеют.
— Почему об этом никто не говорит?
Елена горько усмехнулась.
— Кто поверит? Кто захочет верить? Легче думать, что дети выдумали. Что волосы — случайность. Что совпадения — просто совпадения.
— Но теперь это снова началось.
— Да. И я не знаю, как это остановить.
Ксения не спала той ночью. Лежала рядом с Варей, прислушиваясь к каждому шороху. Муж Андрей храпел в соседней комнате — он вообще не воспринял ее слова всерьез. «Перестань, ты себя накручиваешь», — отмахнулся он.
Около трех часов ночи температура в комнате упала. Резко, ощутимо. Дыхание стало видимым — белые облачка в воздухе.
Варя во сне улыбнулась.
И Ксения увидела его.
Высокая фигура у изголовья кровати. Темная, почти сливающаяся с тенью, но различимая. Рука — длинная, костлявая, но с какой-то пугающей нежностью — гладила дочь по волосам. Медленно, осторожно. Будто это самое драгоценное в мире.
Ксения не могла пошевелиться. Страх сковал все тело. Она видела только силуэт, но чувствовала — он старый. Невероятно старый. Древний.
И он плакал.
Беззвучно, но она слышала это всем существом. Горе, глубокое и бездонное, наполняло комнату, как вода прорвавшуюся плотину.
— Не надо, — прошептала Ксения, и голос ее прозвучал чужим. — Пожалуйста, не трогай ее.
Фигура замерла. Повернулась.
Лица не было. Вернее, оно было, но словно размытое, нечеткое, как старая фотография. Только глаза — два темных провала, полных такой тоски, что Ксения почувствовала, как слезы сами хлынули из глаз.
— Я не хочу, — произнес он.
Голос был шепотом и эхом одновременно. Старый, хриплый, измученный.
— Я не хочу... Но я должен. Я обещал.
— Кому? — Ксения не понимала, откуда у нее хватает смелости говорить. — Кому вы обещали?
Он опустил голову.
— Им. Всем им. Чтобы они не остались одни.
И исчез.
Просто растворился в воздухе, словно его и не было. Только холод остался. И на подушке Вари — седые волосы. Больше, чем обычно. Целая прядь.
Утром Ксения собрала всех родителей, чьи дети видели «дедушку». Четырнадцать женщин и трое мужчин, в большинстве своем скептически настроенных. Но страх в их глазах был настоящим.
Елена принесла свои записи. Разложила газеты, выписки, пометки.
— Закономерность простая, — сказала она тихо. — После первого появления проходит от трех до четырех недель. Потом дети умирают. Все. Без исключения.
— Это бред! — Андрей, наконец, проснувшийся и пришедший за женой, хлопнул ладонью по столу. — Какой-то старикашка пугает детей, а вы тут в мистику верите!
— Тогда объясни волосы, — холодно сказала Ксения. — Объясни, откуда они берутся в запертых комнатах. Объясни, почему все дети описывают одно и то же.
Молчание.
Лариса, вытирая слезы, спросила:
— Что нам делать?
Елена посмотрела в окно, где дождь превратился в мелкуюморось.
— Я думаю, нужно найти, кто он. И что за обещание он исполняет.
Старое кладбище располагалось на окраине Светлого, за березовой рощей. Заброшенное, заросшее бурьяном, с покосившимися крестами. Новые могилы здесь не копали лет тридцать — использовали участок с другой стороны города.
Ксения, Елена и еще двое родителей — Лариса и молчаливый мужчина по имени Игорь, чей внук тоже видел «дедушку» — пришли сюда на следующий день. Елена принесла план кладбища из архива.
— Интернат стоял здесь, — она показала на заросшее пространство за оградой. — Сгорел в восьмидесятых. Но дети, умершие в 75-м, похоронены где-то рядом. Общая могила.
Они искали два часа. Игорь, работавший когда-то в похоронной конторе, нашел первым.
Скромная гранитная плита, почти ушедшая в землю. Надпись стертая, но различимая:
«Детям интерната №5. 1975. Спите спокойно».
Десять имен. Десять коротких жизней.
И в стороне, в нескольких метрах — еще одна могила. Старая, из тех, что рассыпаются от времени. Деревянный крест, почти сгнивший. Имя едва читалось:
«Захаров Пётр Михайлович. 1910-1975. Воспитатель».
— Он, — выдохнула Елена. — Это он.
Ксения опустилась на колени перед могилой. Трава здесь была примята. Будто кто-то сидел тут недавно. Долго сидел.
— Что с тобой случилось? — прошептала она в пустоту.
В архиве местной администрации хранились личные дела сотрудников интерната. Пришлось потратить весь день и обещать секретарше бутылку коньяка, но Елена добыла папку Захарова.
Они читали вчетвером, в библиотеке, когда стемнело и дождь снова вернулся.
Пётр Михайлович Захаров. Фронтовик. Потерял всю семью во время войны — жену, двоих детей. Вернулся с контузией, без ноги. Работать мог только с детьми. Устроился в интернат сторожем, потом стал воспитателем.
В характеристике писали: «Добрый, внимательный к детям. Заменяет им семью. Дети любят его, называют дедушкой».
И еще одна запись, датированная сентябрем 1975 года. Рапорт директора интерната:
«Захаров П.М. обнаружен мертвым в своей комнате. Предположительно, инфаркт. На столе найдена предсмертная записка».
Записку приложили к делу. Пожелтевший листок, неровный почерк:
«Я не смог уберечь своих. Но этих я сберегу. Обещаю. Я приду за ними, когда придет время. Я не оставлю их одних в страхе. Я буду рядом».
Ксения почувствовала, как мир переворачивается.
— Он не знал, — прошептала Лариса. — Он же не знал, что они умрут.
— Но обещал, — закончила Елена. — И теперь исполняет обещание. Снова и снова. Каждый раз, когда в Светлом появляется эпидемия или... что-то еще.
Игорь, молчавший все это время, глухо произнес:
— В прошлом месяце в школе был карантин. Грипп. Тяжелая форма. Двое детей в реанимации были.
Тишина.
— Он готовит их, — Ксения закрыла лицо руками. — Он приходит, чтобы утешить. Чтобы они не боялись умирать. Он думает, что помогает.
— А на самом деле? — Лариса смотрела на нее широко раскрытыми глазами.
— А на самом деле он просто... отмечает их. Выбирает. И смерть приходит за теми, кого он пометил.
Они вернулись на кладбище ночью. Глупая, отчаянная затея, но другого выхода не было. Дети болели все чаще. Варя проснулась утром с температурой. У сына Ларисы — тоже. Еще пятеро детей слегли.
Время истекало.
Ксения принесла свечи, цветы. Они встали у могилы Захарова. Дождь лил как из ведра, но они стояли.
— Пётр Михайлович, — начала Ксения, чувствуя себя безумной. — Я знаю, что вы хотели помочь. Я знаю, что вы любили их.
Ветер усилился.
— Но они не должны умирать. Вы ведь тоже этого не хотели. Вы обещали защитить их, а не забрать.
Молния полоснула небо. И между могилами появилась фигура.
Высокая, сгорбленная, в том же темном одеянии. Седые волосы, длинные, всклокоченные. Лицо, наконец, различимое — изможденное, измученное, со слезами, которые не могли высохнуть больше полувека.
— Я обещал, — его голос был ветром и стоном. — Я не могу нарушить обещание.
— Вы уже исполнили его, — Елена шагнула вперед. — Те дети не умерли в одиночестве. Вы были с ними. Вы сдержали слово.
— Но другие...
— Другие не ваши! — выкрикнула Ксения, и голос ее сорвался. — Моя дочь — не ваша! Они не сироты! У них есть родители! У них есть мы, чтобы защитить их, утешить, быть рядом!
Захаров опустился на колени перед своей могилой. Закрыл лицо руками. И зарыдал — так, как плачут те, кто слишком долго держал боль внутри.
— Я не смог спасти своих. Мои дети умерли без меня. Я не знаю, боялись ли они. Звали ли меня. Я не был рядом.
Ксения подошла ближе. Села на мокрую землю рядом с ним.
— Но эти дети не умрут. Потому что мы их защитим. Мы, их родители. Вы можете отпустить их. Вам больше не нужно исполнять обещание.
— Я не могу, — прохрипел он. — Я дал слово.
— Тогда дайте другое, — тихо сказала Елена. — Обещайте отпустить их. Обещайте, что будете покоиться с миром. Ваше время прошло, Пётр Михайлович. Вы устали. Позвольте себе уйти.
Долгая, мучительная тишина.
А потом он поднял голову. Посмотрел на них — на четырех взрослых людей, промокших до нитки, отчаянно пытающихся спасти своих детей.
И впервые улыбнулся.
— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Я обещаю.
Фигура начала растворяться. Медленно, словно туман под утренним солнцем.
— Берегите их, — последние слова прозвучали эхом. — Берегите своих детей.
И он исчез.
Навсегда.
Утром температура у детей спала. Все восемнадцать поправились за два дня — врачи разводили руками, говорили о чуде, о силе детского организма.
На кладбище нашли упавший крест на могиле Захарова. Игорь с друзьями поставили новый — крепкий, дубовый, с отреставрированной табличкой. И добавили слова:
«Любящий воспитатель. Защитник детей. Покойся с миром».
Ксения иногда приходит туда с Варей. Приносят цветы. Дочка говорит, что больше не видит дедушку. Но иногда, засыпая, чувствует легкое прикосновение к волосам — теплое, доброе, прощальное.
Седых волос на подушках больше не находят.
А в городке Светлый родители стали внимательнее к своим детям. Чаще обнимают их на ночь, чаще говорят, как сильно любят.
Потому что теперь они знают: самое страшное для любого родителя — не быть рядом, когда ребенку страшно.
И самое важное обещание, которое можно дать — всегда, всегда быть рядом.
Пока хватит сил.
Пока бьется сердце.
Пока есть любовь.
Больше интересных историй для вашего вечера тут:
\
