— Ты украла у моего сына квартиру! — голос Валентины Петровны хлестнул, как мокрое полотенце по лицу.
Я сидела на кровати, не до конца проснувшаяся, волосы спутаны, во рту сухо. Андрей, мой муж, натянул одеяло до глаз, будто пытался спрятаться не только от матери, но и от всего мира сразу.
— Валентина Петровна... — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно, но он всё равно дрожал. — Никто ничего не крал. Это наследство моей бабушки.
Она стояла в дверях в своём старом халате с павлинами, который уже почти потерял краску и держался, наверное, на нитках. В руках у неё была папка, и я сразу поняла — это те самые бумаги из нотариальной конторы.
— Не прикидывайся дурочкой! — и она швырнула папку на кровать. — Я всё узнала. Вчера встретила Клавдию Михайловну, она всё рассказала. Квартиру оформила только на себя!
Я замолчала, потому что слова её были настолько нелепы и при этом обидны, что у меня на секунду перехватило дыхание. Андрей, как всегда, молчал. Он всегда молчал, когда мать начинала вот эти свои сцены. И это молчание било сильнее любых слов.
— Квартира бабушки завещана мне, — наконец выдохнула я. — Это её воля.
— Воля? — свекровь вскинула голову, глаза её блестели, как у загнанной лисы. — А ты теперь кто? Ты жена моего сына! А значит, всё, что твоё, — общее! А семья — это прежде всего Андрюша!
Я посмотрела на мужа. Он делал вид, что только-только проснулся, потирал глаза, как ребёнок, которого выдернули из сладкого сна.
— Мам, давай не будем ссориться с утра, — пробормотал он. — Всё можно обсудить.
— Обсудить? — Валентина Петровна фыркнула, плюхнулась на край нашей кровати, даже не спросив разрешения. — Тут и обсуждать нечего. Жена, если она любит мужа, не прячет имущество!
С этими словами она хлопнула ладонью по одеялу так, что Андрей вздрогнул.
Я встала. Мне было стыдно — не за то, что я скрывала квартиру (я ничего не скрывала), а за то, что мы с мужем позволяли ей вторгаться в нашу жизнь вот так, бесцеремонно. Как будто и не было у нас собственной семьи.
— Валентина Петровна, — сказала я, глядя прямо ей в глаза. — Это моя квартира. Я никому её не отдам.
Она поднялась и подошла ко мне вплотную. От неё пахло валерьянкой и чем-то кислым, застарелым, будто старые воспоминания, которые давно пора выбросить.
— Ах так? — голос её дрожал. — Тогда знай: я не позволю, чтобы ты обманывала моего сына. У тебя неделя, чтобы всё переоформить.
— Иначе что? — спросила я.
— Иначе приму меры, — её глаза блеснули мстительно, как у человека, которому всё равно, кого разрушить, лишь бы не уступить.
Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.
И вот мы остались вдвоём. Я и Андрей. Он сидел, смотрел в пол, будто искал там ответ на все вопросы.
— Ты правда не сказала мне? — тихо спросил он.
— Андрей, я ничего не скрывала. Ты знал, что бабушка оставила мне квартиру. Просто я не рассказывала о каждом походе в нотариальную контору.
Он молчал, потом встал, начал одеваться.
— Может... может, действительно лучше оформить её на меня? Формально. Чтобы мама отстала.
Я замерла. Смотрела на него и понимала: это не он говорит, это говорит страх. Страх потерять любовь матери, страх не оправдать её ожидания.
— Ты серьёзно? — спросила я.
— Ну да. Какая разница, на ком она оформлена? Мы же семья.
— Вот именно. Если нет разницы, то пусть остаётся на мне.
Он пожал плечами. В его глазах не было решимости. Только усталость.
Следующие дни превратились в ад. Свекровь звонила каждое утро, приходила вечером. Иногда с пакетами газетных вырезок, где писали о мошенничествах с недвижимостью. Иногда с историей про знакомую, которую обманула невестка. Андрей становился всё мрачнее. Перестал есть со мной за одним столом, ночевал в гостиной.
А на четвёртый день Валентина Петровна притащила с собой женщину в строгом костюме.
— Знакомься, Марина, — произнесла она торжественно. — Это Лидия Александровна. Психолог.
Я сразу поняла, что это не психолог, а подруга или дальняя знакомая. Слишком уж уверенно держалась рядом с моей свекровью.
— Марина, — сказала она мягким, натренированным голосом. — Я думаю, мы сможем найти решение вашей ситуации.
— Какой ситуации? — я чувствовала, как во мне закипает злость.
— Проблемы доверия, — ответила она. — Вы ведь не доверяете своему мужу.
— Я доверяю! — выкрикнула я.
— Тогда почему не хотите оформить квартиру совместно?
Свекровь кивала рядом, как опытный дирижёр, подталкивающий хор.
— Вот! Вот, Лидия Александровна! Она не идёт на контакт!
Я не выдержала:
— Уходите. Обе. Немедленно.
— Ах так?! — взорвалась свекровь. — Андрюша! Твоя жена выгоняет меня из дома!
Андрей вышел из кухни. Он слышал всё. И снова — молчание. Его глаза метались, как у мальчика, которого застали за двойкой.
— Марин, может, не надо так резко... — пробормотал он.
И тогда я впервые поняла: я стою одна против целой системы. С одной стороны — свекровь с её вечным контролем, с другой — муж, который всю жизнь привык подчиняться.
Через несколько дней случился новый поворот. Утром в дверь позвонили. Я открыла и обомлела: Валентина Петровна стояла с молодым участковым.
— Вот! — торжественно сказала она. — Пусть он разберётся!
Парень был лет двадцати пяти, краснел, как студент на экзамене.
— Гражданка Петрова обратилась с заявлением... — начал он. — Якобы вы незаконно завладели квартирой.
Я принесла документы. Он пробежал глазами и вздохнул:
— Всё оформлено правильно. Состав преступления отсутствует.
— Но она скрыла от мужа! — завопила свекровь.
— Это не преступление, — сказал участковый устало и ушёл.
Свекровь осталась стоять, упрямо сжав губы.
— Не думай, что ты победила. Это только начало.
И в тот момент я поняла, что она не остановится. Что ей не нужна квартира — ей нужна власть. Надо мной. Над Андреем. Над нашей жизнью.
Я посмотрела на спину мужа, который в это время сидел в кухне, делая вид, что пьёт чай. И почувствовала, что мы уже на разных берегах.
На пятый день после того утреннего визита участкового я проснулась от звонка телефона. Было ещё темно, часы показывали без десяти шесть. Я взяла трубку, и голос свекрови, бодрый и какой-то даже торжественный, сообщил:
— Марина, собирайся. Через час встречаемся в кафе у нотариальной конторы. Надо поговорить. Женщина с женщиной.
Я хотела повесить трубку, но что-то внутри подсказало: надо пойти. Возможно, чтобы поставить окончательную точку. Возможно, чтобы услышать, какие ещё козыри она приберегла.
Кафе было полупустое. За дальним столиком сидела Валентина Петровна, спина прямая, губы сжаты. Перед ней — чашка чая, давно остывшего.
— Спасибо, что пришла, — сказала она, когда я села напротив.
— Вы настояли.
Она посмотрела на меня, и впервые в её глазах я увидела не только злость, но и усталость. Глубокую, прожитую, ту, которая живёт в человеке десятилетиями.
— Я знаю, что ты меня не любишь, — сказала она. — И я тебя, честно говоря, тоже. Но у нас есть общее — Андрей.
Я молчала.
— Он мой единственный сын. Я растила его одна, муж ушёл к другой. И теперь я боюсь потерять и его.
Слова её будто пронзили воздух. В них была правда, но эта правда не оправдывала её поступков.
— Я не собираюсь забирать у вас сына, — тихо сказала я.
— Но ты уже забираешь. Квартира — это разрыв. Ты становишься выше, богаче. А мужчина не может быть слабее жены. Тогда он ломается.
— Вы слишком низко оцениваете своего сына.
Она горько усмехнулась:
— Я реалистка. Я знаю, какой он. Он мягкий. Его легко сломать. Ему нужно чувствовать себя главным, иначе найдёт себе ту, которая будет смотреть снизу вверх.
Она наклонилась ближе:
— Подумай. Оформи квартиру на двоих. Это будет справедливо.
Я смотрела на неё и вдруг увидела: передо мной не только свекровь-диктатор, а ещё и женщина, до смерти боящаяся одиночества. Но это её страх, не мой.
— Валентина Петровна, бабушка оставила квартиру только мне. Это её воля. Я не могу её предать.
Она резко поднялась:
— Мёртвые не имеют воли! Живые должны думать о будущем!
И ушла, оставив меня одну.
Вечером, когда я вернулась домой, меня ждал сюрприз. В кухне сидели Андрей и Валентина Петровна. Рядом — незнакомая женщина в строгом костюме.
— Вот и она, — сказала свекровь. — Елена Сергеевна, объясните ей.
— Я нотариус, — представилась та. — Хочу прояснить правовые аспекты.
Я села.
— Если квартира останется на вас, — начала нотариус, — то при разводе она будет считаться вашей личной собственностью. Но если оформить её как совместную собственность, тогда делится пополам.
— Мы не собираемся разводиться, — отрезала я.
— Никто не собирается, — подхватила свекровь. — Но надо подстраховаться. Для Андрюши.
Я посмотрела на мужа. Он сидел, глядя в стол, словно школьник на выговоре.
— Андрей, ты согласен с этим?
Он поднял глаза, в которых не было ни силы, ни уверенности.
— Марин... может, правда лучше оформить? И всё закончится.
Я почувствовала, как во мне что-то ломается.
— Елена Сергеевна, скажите, если я подарю квартиру мужу, он сможет подарить её вам, Валентина Петровна?
Нотариус кивнула:
— Теоретически да.
И в этот момент я поняла: вот оно. Вот ради чего весь этот цирк. Не ради Андрея. Ради неё самой.
— Спасибо, — сказала я, вставая. — Но я не буду ничего переоформлять. Никогда.
Свекровь вскочила:
— Ты ещё пожалеешь!
— Возможно. Но это будет моё сожаление.
Я пошла в спальню и стала собирать вещи. Андрей догнал меня.
— Марин, ты что?
— Уезжаю.
— Куда?
— В бабушкину квартиру.
— Но это же наш дом!
— Нет, Андрей. Это дом твоей матери. Она тут хозяйка. Я больше так не могу.
Он стоял, белый как мел, руки тряслись.
— Если уйдёшь сейчас, это конец!
— Андрей, это конец уже давно. Просто ты не заметил.
В бабушкиной квартире пахло тишиной. Старые занавески, книжный шкаф, в котором ещё хранились её романы, кресло с продавленной подушкой. Всё это было моим укрытием.
Первую неделю Андрей звонил каждый день. Голос его был усталым, просил вернуться, обещал поговорить с матерью. Я не верила.
На второй неделе позвонила сама Валентина Петровна.
— Довольна? Разрушила семью!
— Это вы её разрушили, — ответила я.
Она крикнула что-то ещё и повесила трубку.
Прошёл месяц. Я устроилась на новую работу, начала ремонт в квартире. Окрашивала стены, меняла шторы, и с каждой мелочью квартира становилась больше похожа на меня.
Но однажды вечером раздался звонок в дверь. На пороге стоял Андрей. Постаревший, похудевший. И рядом с ним — девушка.
— Это Оля, — сказал он. — Мы встречаемся.
И вот тогда я поняла, что начался новый виток. История, которую уже нельзя будет остановить.
Я открыла дверь и долго смотрела на них, не в силах произнести ни слова. Андрей — мой муж, ещё недавно близкий человек — стоял с новой женщиной рядом, и они держались так, словно были вместе уже тысячу лет.
— Это Оля, — повторил он, словно я плохо слышу. — Мы встречаемся.
Она опустила глаза, но я заметила лёгкую улыбку на её губах. Смущение у неё было правильное, вежливое, но в глубине — торжество.
— Зачем вы пришли? — спросила я.
— Чтобы сказать правду, — Андрей говорил уверенно, но глаза у него бегали, как всегда, когда он врал. — Мы больше не можем жить в иллюзиях. Ты и я — всё кончено.
— Это мама сказала? — резко спросила я.
Он вздрогнул. И я поняла — попала в точку.
— Марин, не начинай... — пробормотал он.
Оля подняла голову и заговорила впервые:
— Мы не хотим ничего плохого. Просто начнём новую жизнь.
Я усмехнулась. Новую жизнь? С этим мягким мужчиной, который всю жизнь прятался за маминой спиной? С ним можно начать только повторение старой.
— Уходите, — сказала я.
Андрей шагнул ближе:
— Квартира всё равно общая, ты не можешь выгнать меня.
Я рассмеялась — горько, громко:
— Общая? Нет, Андрюша. Это квартира только моя. И пока я жива, никто сюда не войдёт.
Он замер. Оля прижала к себе сумку, будто щит.
— Мама предупреждала, что ты такая, — сказал он. — Упрямая. Эгоистка.
И в тот момент я поняла: он уже не мой муж. Он сын своей матери. Всегда был им и останется.
— Убирайтесь, — повторила я, и голос мой был ледяным.
Они ушли. Я закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к косяку. Казалось, что весь дом дрожит от тишины.
Прошло две недели. Я жила одна. Иногда слышала, что во дворе шепчутся соседки: «Вот, бросил её, а уже с новой». Сначала эти слова резали слух, потом я перестала их слышать.
Но в один вечер в дверь снова позвонили. Я открыла — и увидела Валентину Петровну.
На этот раз она не кричала. В руках у неё был чемодан.
— Осень длинная, а снимать жильё дорого! Так что готовься, мы у тебя до весны! — выпалила свекровь, даже не глядя на меня.
Я смотрела на неё и понимала: теперь начнётся настоящий ад.
Конец.