Артана

Звенел тонкий, чистый голос из кассетного магнитофона, как колокольчик:

«На сердце — рана у меня, твоя любовь — полынь-трава...»

Энергичный голос диктора сновал между прибытием и отправлением поездов.

Я стояла на перроне, усталая, но взволнованная, наполовину от дороги, наполовину от предвкушения.

Перед отъездом мама телеграфировала дяде: «Выехала встречайте прибуду 17 июля» — без точек и запятых, так выходило экономнее.

Она растворилась в толпе в поисках брата, оставив меня с тремя чемоданами и ведром, до краёв наполненным спелой, алой вишней.

Вокруг суетились люди: кто-то торопился, кто-то толкался. Вокзал жил своей привычной, суматошной жизнью.

Где-то рядом всё ещё звучала песня:

«А любовь — малины слаще...»

Мне тогда было тринадцать.

После трёх суток в душном плацкартном вагоне, пропитанном пылью и чужими запахами. Я стояла, жадно впитывая утренний воздух — свежий, чистый, как родниковая вода.

Минут через пятнадцать мама вернулась — и не одна. С ней шёл мужчина. Ему было около шестидесяти, возможно, больше. Коренастый, с залысиной и в клетчатой рубашке, туго натянутой на живот. Казалось, пуговицы вот-вот лопнут от напряжения.

Когда он наклонился за чемоданом, я невольно зажмурилась — в воображении пуговицы уже разлетались во все стороны. Но, открыв глаза, с изумлением увидела: уцелели. Держатся, — мысленно выдохнула я.

Мужчина легко подхватил два тяжёлых чемодана, а мама без промедления схватила третий и ведро с вишней. Все три дня в пути, она будто колдовала над ним — укрывала, переставляла, бережно следила, чтобы ягоды доехали целыми.

Мне, как водится, — всё остальное. Я перекинула ремень сумки через плечо — и мы устремились к выходу с вокзала.

Водитель ловко уложил весь наш багаж в багажник старенького «Москвича» — весёлого, потому что оранжевого. Машины такого цвета просто не могут быть грустными.

Я устроилась у окна. Машина плавно тронулась, оставляя позади пыльные тротуары и редкие деревья с бледной, выцветшей листвой. Было раннее утро, улицы почти пусты. Навстречу лениво покатился полупустой автобус.

Всё вокруг казалось новым, незнакомым — и оттого особенно интересным. Это была моя первая поездка в края, где прошло детство и юность моей мамы. Я прилипла к стеклу, ловя каждую деталь, запоминая их, как кадры из кинофильма.

За окном проплывали распластавшиеся деревянные дома, тонкие берёзки, тянущиеся друг к дружке, разноцветные ставни. На окнах — белые, как кружево наличники. Все были разными — как будто каждый дом хотел быть особенным. Аккуратные и праздничные, они стояли в утренней тишине, словно поджидали гостей.

Мне не терпелось поскорее встретиться с бабушкой и дедушкой.

— Мам, а нам долго ещё ехать? — повернулась я к ней.

Но мама сидела с отстранённым лицом, задумчивая. Похоже, не услышала. Я не стала её тревожить.

Осторожно протянула руку к ручке и приоткрыла окно. В лицо ворвался тёплый ветер — он обдувал щёки, трепал волосы. Было приятно.

За городом мы почти сразу съехали с асфальта: дорога стала гравийной. Под колёсами хрустели камешки — их сухой, щёлкающий звук стал постоянным сопровождением пути. Пыль клубилась за машиной, тонкие струйки иногда залетали в салон.

Я прислушивалась к стуку камней под шинами — он казался знакомым, даже уютным. За окнами всё чаще скользили зелёные тени: деревья с каждой минутой подступали ближе. Я смотрела, затаив дыхание.

— Мама, а это настоящий лес? — я слегка дёргала её за рукав. — Правда настоящий?

Она, словно не понимая, о чём я спрашиваю, молча покачала головой и снова отвернулась к дороге.

А я всё не могла поверить: лес был не таким, как в книжках, где чаща была густой, тёмной, волшебной — с пушистыми елями, тенями и таинственными тропинками. Здесь деревья стояли редко, между ними светилась трава, и в них не было ни тени загадки.

Но всё равно — это был лес. Самый настоящий.

Мимо меня проносились сказочные герои: они оживали в воображении, мелькали за стеклом, в траве, в тенях деревьев.

Водитель ловко выбил сигарету из пачки, постукивая по ней пальцем, чиркнул спичкой и затянулся. Резкий запах табака вырвался, как джин из бутылки, и вытянул меня обратно в реальность.

Я стала разглядывать его внимательнее. Короткие руки уверенно держали руль, умело объезжая кочки и ямы. Иногда машину так подбрасывало, что я на миг отрывалась от сиденья. Меня это веселило, будто я качалась на качелях. Мне было смешно и задорно.

Мама сидела неподвижно, точно застыла. Она смотрела вперёд, на дорогу, изредка бросая на меня взгляды, но будто сквозь меня.

Внизу, среди полей, проступила деревушка.

Мама вздрогнула, натянулась, как струна, вглядываясь вдаль. На ресницах блеснула слеза — и тут же исчезла.

Чем ближе мы подъезжали, тем приземистее становились дома — будто сама земля втягивала их в себя.

Пространство между домами растягивалось, разделённое засеянными полями.

Вся деревня казалась распластанной, растянутой — как крыло той бабочки,

которую когда-то принёс в школу Алим.

Он вытащил её прямо на уроке — из запазухи. Бабочка ещё шевелилась, но уже не могла взлететь. Кто-то засмеялся, и он вложил её в книгу. А когда страницу открыли снова, она уже была мертва: крылья в нескольких местах надорвались и прилипли к странице. Мне стало физически больно смотреть. Я тогда не понимала, зачем он это сделал.

Перед въездом в деревню возвышалась большая водокачка. От неё тянулась толстая металлическая труба, которая заканчивалась бетонной поилкой для скота. Рядом одиноко стояла корова и время от времени мычала, озираясь на нас с любопытством. Я высунулась из окна и долго провожала её взглядом, чувствуя, как в воздухе стелется запах летних трав. Где-то вдалеке, за полем, тарахтел трактор.

Через минуту мы въехали на широкую улицу. Мама оживилась, стала суетиться, а водитель сбавил скорость, пристально всматриваясь в номера домов.

— Остановитесь. Приехали, — вдруг сказала мама.

Водитель плавно затормозил. Мы остановились у деревянных ворот — обветренных, посеревших от времени, с потёками и пятнами. На стене дома висела табличка: улица Гагарина, восемь дробь два.

Водитель обратился ко мне: — Ну, вылезай. Доехали.

Я неуклюже сползла из машины, навьючив на себя сумки. Перед воротами на земле выстроились три чемодана, ведро с вишней и я — с остальным добром на плечах. Мама тем временем вытаскивала припрятанные деньги из бюстгальтера. Водитель тактично отвернулся.

Рассчитавшись, мама по-хозяйски подошла к воротам. Дёрнула за засов — тот не поддался: был заперт изнутри. Машина развернулась и уехала, окатив нас клубом пыли. Я несколько раз чихнула.

В это время в одном из окон за ситцевой занавеской что-то дрогнуло — будто кто-то осторожно приоткрыл её, а потом тут же отпустил.

— Мама… — прошептала я. — Там кто-то дома. Только что за занавеской кто-то прятался...

Мама не обратила на это внимания. Она подошла к почтовому ящику, прибитому к воротам. Нижнюю крышку перетягивала алюминиевая проволока, продетая в два круглых отверстия. Мама освободила проволоку, и из ящика выпала газета.

— «Известия», — прочитала я.

Мама подняла газету, повертела её в руках. Ключ так и не выпал. Убедившись, что ящик пуст, она громко застучала в ворота.

— Это я! Я приехала! — крикнула она.

В окне вновь шевельнулась накрахмаленная шторка. Я стояла, согнувшись под тяжестью сумок, но не отводила взгляда — знала: за нами кто-то наблюдает. И этот кто-то явно не спешил впускать нас. Я уже было собралась подойти к окну и сказать: «Я знаю, что ты дома», как вдруг…

Калитка соседнего двора с лязгом распахнулась. На пороге появилась бойкая рыжеволосая женщина в плотном фартуке поверх ситцевого сарафана.

— Кто здесь шумит?! — грозно окликнула она нас. Нахмурившись, вгляделась... и вдруг ахнула: — Ба! Неужто Нинка? Ты ль это?!

Мама растерялась, но тут же улыбнулась, и в её взгляде мелькнула радость.

— Да, это я, — ответила мама.

— А ты совсем не изменилась, Варя, — сказала она, узнавая соседку.

— Ну, ты шибко-то не кидайся комплиментами, — засмущалась тётя Варя, отмахнувшись, одновременно вытирая ладони о фартук. Оголённые, полноватые, натруженные руки и большая грудь колыхались с каждым её движением.

В это время в воротах её дома показалась маленькая девочка лет четырёх-пяти, такая же рыженькая, с двумя хвостиками, торчащими в разные стороны.

— Вон, глянь-ка, Нюрка вылезла! — сказала женщина. — Это моя младшенькая. А ну, поди-ка сюда! — скомандовала она, подзывая дочку.

Девочка сжимала в руках котёнка, тот безвольно свисал из крепких объятий. Подбежав к матери, Нюра нырнула в складки сарафана. Нюра смотрела на меня. Я улыбнулась. Она смутилась, схватилась за мамин подол двумя руками и нечаянно выпустила котёнка из объятий. Тот юркнул за ворота и исчез.

— Ну что стоим? — сказала тётя Варя, всплеснув руками. — Это твоя? — метнула она взгляд на меня.

Мама утвердительно кивнула.

— Ну, невеста! — сказала тётя Варя, отчего я сразу покраснела.

— Артана, дома. Дед с бабой на работе, — пояснила она нам, решительно зашагала к палисаднику, постучав в окно:

— Артана, слышишь? Открывай! Свои приехали!

Занавеска не шелохнулась. Соседка выждала пару секунд, затем снова забарабанила кулаком, так что стекло звякнуло:

— А ну, открывай, кому говорю! Иначе сама перелезу — тогда мало не покажется! — пригрозила она и, подмигнув нам, отошла, поджидая, когда откроют ворота.

И правда — не прошло и минуты, как на крыльце скрипнули ступеньки. Тяжёлый, не смазанный засов упирался, но наконец сдался. Ворота, скрипя, медленно распахнулись.

Тётя Варя, словно лебедь, первой скользнула за ворота — будто хозяйка, приглашающая нас войти. За ней шла мама с ведром вишни, а всё шествие замыкала я сама.

Я брела, перегнувшись под тяжестью поклажи — весь мой сказочный запал успел выветриться.

Возле ворот меня поджидала Нюра. Видимо, она решила сосредоточить всё своё любопытство на мне.

Поравнявшись с ней, я потрепала её за рыжие хвостики — она, словно ласковый котёнок, не испугалась, а ухватилась за мою сумку, которую я и так еле тащила.

Внутри я напряглась: только бы не упасть.

Перед крыльцом я остановилась: Нюра почти повисла на сумке, а та — на мне. Ещё немного, и мы обе грохнулись бы.

Никто, кроме Нюры, не обращал на меня внимания.

Как только я поставила ношу на землю, она сразу вцепилась в мою руку и уставилась на меня, будто выжидая, что я скажу. Я молча смотрела на неё в ответ, и тогда она мягко потянула меня к воротам.

— Что будем делать? — спросила я.

Нюра ничего не ответила, она просто разглядывала меня с заговорщицкой улыбкой.

Тут вернулась мама, взяла один из чемоданов и велела мне нести второй.

— Нюра, мне надо идти. Потом поиграем — сказала я ей.

С крыльца я попала в просторные сени. Сразу за тяжёлой дверью открывалась кухня: буфет, стол со стульями, рукомойник. Всё в доме подчинялось массивной русской печи — она задавала тон, держала тепло и порядок.

При виде рукомойника в ушах отозвался звонкий стук рычажка — будто в жестяную банку упали монетки.

Окно выходило во двор, откуда виднелся амбар. Дом изнутри будто расправлялся: становился просторнее, тише.

У порога стояла большая алюминиевая фляга с водой. Мне вдруг страшно захотелось пить. Я потянулась за ковшиком — крышка с грохотом упала. Зачерпнув воды, я протянула его Нюре. Она мотнула головой, нагнулась к фляге, а затем озорно произнесла:

— Ау!

Звук отозвался эхом внутри полупустой фляги. Нюре это понравилось — она снова аукнула и прыснула со смеху.

Я напилась — вода была прохладной и вкусной. Потом прошла дальше. Кроме кухни, в доме была одна спальня и большой зал.

В углу зала стояли телевизор на металлических ножках, тяжёлый стол и диван у стены. Настенные часы с маятником гулко отзывались в тишине.

На диване, сидя по-турецки, устроилась девочка — почти моего возраста. Непокорные чёрные локоны выбивались из-под косы и пушились колечками, словно лохматое облако. Курносый нос и раскосые глаза с интересом смотрели на меня.

Молчаливый диалог нарушила мама, войдя в зал. Увидев нас, как мы друг друга рассматриваем, она спросила:

— Ну что, поздоровались?

Мы промолчали.

— Артана, как ты выросла, — сказала мама, обнимая её.

— Ну что, идёмте на кухню? — позвала она и направилась к выходу.

В это время тётя Варя уже накрывала на стол.

— Артана! — крикнула она. — Живо ставь самовар, будем чай пить!

Артана в припрыжку выскочила из дома.

Пока мамин голос плыл из кухни, я решилась заглянуть в спальню и приоткрыла шторку вместо двери.

Комнату делили две железные кровати, а между ними стоял тот самый шифоньер. Когда взгляд упал на него, в памяти всплыло, как когда-то я клеила открытки — часами, увлечённо, строя свой маленький мир.

Я незаметно выскользнула во двор — меня тянуло к амбару. Почему-то казалось, что внутри обязательно должен быть сундук.

Внутри громоздились бочки, ящики, вилы и множество забытых вещей. Всё купалось в приглушённом рыжем свете, просачивавшемся сквозь дощатые щели. В этих тонких лучах, в полной тишине вальсировали пылинки, переливаясь, исчезая в глубине теней.

Прохладный, сырой воздух усиливал ощущение тайны.

За ящиками что-то поблёскивало — неужели это сундук? Я протиснулась ближе… Нет, всего лишь большой ящик с облупившейся краской и сколотым углом.

Но я не унывала. Пошла дальше, надеясь найти свои сокровища. У бочки я остановилась: её ржавая крышка едва держалась…

Я уже собиралась потрогать её, как за спиной раздался приглушённый смех.

Я обернулась — в проёме амбарной двери стояли Артана и Нюра. Яркий свет за их спинами превращал их в почти прозрачные силуэты.

Я едва не рассмеялась от облегчения. Всего лишь они.

— Ты чего тут шастаешь? — спросила Артана, прищурившись, пытаясь разглядеть меня в полутьме.

— Сундук ищу, — честно ответила я.

— Какой ещё сундук? — хмыкнула она, но глаза её блестнули, и она вошла в амбар.

Нюра поспешила за ней, семеня босыми ногами. Она взяла меня за руку и прошептала:

— Там корыто есть большое!

— Ага, пойдём, покажем, — кивнула Артана и махнула рукой в угол.

Корыто действительно оказалось огромным — деревянное, с отполированными временем бортами. В нём когда-то хранили зерно, но теперь оно стояло пустым, пахло старой древесиной и зерновой пылью.

Мы втроём, не сговариваясь, забрались в него и уселись рядом, болтая ногами, словно в лодке.

— Мы теперь в корабле, — выдохнула Артана, оглядываясь по сторонам.

— А я капитан! — объявила Нюра и застучала пятками по дощатому дну.

И в этот момент что-то тёмное, юркое мелькнуло из-под нашего «борта» и с писком бросилось в сторону стены. Мы завизжали — кто-то громко, кто-то в полголоса, — и в ту же секунду выскочили из корыта, путаясь в ногах друг у друга.

— Мышь! — Артана смеялась, но отступила ближе к двери.

Нюра прижалась ко мне и заглянула в лицо:

— А давай поймаем?

— Лучше не надо, — прошептала я. — Пусть живёт.

Мы ещё немного постояли, прижавшись друг к другу. А потом вдруг разом рассмеялись — звонко, от души.

Смех разносился по амбару, и казалось, он тоже улыбается — своими деревянными стенами, пыльными углами и старыми вещами, хранящими тайны.

Вечером с работы вернулись бабушка с дедушкой.

Первым в дверях появился дедушка — в рубашке навыпуск, с загорелым лицом и в кирзовых сапогах. Он снял кепку, удивлённо посмотрел на нас и только сказал:

— Ну надо же…

За ним вошла бабушка — невысокая, в платке и с торопливыми движениями. Увидев маму, она всплеснула руками:

— Нина! — и сразу обняла её.

Они прижались друг к другу, обе чуть прослезились. Было видно, что они удивлены — и, кажется, обрадованы — нашему внезапному приезду.

После ужина нам с Артаной постелили на диване в зале. Мама ушла ночевать к своей двоюродной сестре, тёте Софье, а бабушка с дедушкой устроились на своих кроватях.

Мы с Артаной долго перешёптывались, хихикали и никак не могли угомониться.

— Не болтайте, засыпайте, — нарочито строго сказала бабушка, но в голосе слышалась радость — ей было приятно, что обе внучки под её крышей.

Дедушка молчал. А потом вдруг спросил громко, почти торжественно:

— Сашка, а ты кем собираешься стать?

Я опешила и замолчала.

— Пока не знаю, — наконец выдохнула я.

Мы с Артаной переглянулись и обе не выдержали — расхохотались.

Бабушка вздохнула и повторила уже мягче:

— Спать пора, девчонки.

В её голосе было столько ласки и тепла, что на душе сразу стало спокойно.

Мы обе притихли, веки отяжелели. Как уснули — не помним.

Меня разбудил всплеск воды в рукомойнике — кто-то наливал её из ковша.

Я приоткрыла глаза: в комнату пробивались первые лучи солнца, отражаясь на стене золотистыми зайчиками. В доме пахло хлебом, только что вынутым из печи, смолистыми дровами и тем неуловимым дыханием, которое живёт только в деревенском доме.

Во дворе залаяла собака, раздался звонкий свист, а затем мужской голос прикрикнул:

— Баба Оля, выводи свою тёлочку!

Это был сосед-скотник: он пас всех деревенских коров за небольшую плату.

Скрипнула калитка.

— Но-но, давай, выходи, — услышала я бабушкин голос.

Корова замычала, будто упираясь, не желая выходить.

Я стремглав вскочила с постели — надо было видеть, что там творится!

Натянула наспех большие калоши — не по размеру — и вышмыгнула из дома. В лицо ударил прохладный, чуть влажный деревенский воздух — бодрящий и живой.

На крыльце, возле блюдца с молоком, вертелся молодой котёнок.

За калиткой раздавалось протяжное мычание. Ленивое «му-у-у» перекатывалось в тишине раннего утра. Между этими звуками слышался голос пастуха:

— Ну-ну, пошли, родимые… Давай, Буранка, не зевай…

Он щёлкал языком и посвистывал, будто разговаривал со стадом. Было слышно, как коровы медленно двинулись вперёд, тяжело ступая, фыркая в утреннюю тишину.

Бабушка, закрыв калитку, обернулась ко мне:

— Ступай в дом, прохладно ещё.

В этот момент из сеней вышел дед. Он подошёл, слегка наклонился и понюхал меня в макушку — ласково. Потом спустился с крыльца и присел на завалинку. Скрутил самокрутку, затянулся, выпустил сизый дым. Я устроилась рядом, подтянув ноги под себя.

Сквозь облака пробивалось солнце, растекаясь тёплым светом по двору. Дедушка молчал, курил. Время словно остановилось. Сигарета негромко потрескивала, сгорая в его пальцах.

Из-за угла дома вынырнула Марселина — величественная, как всегда. Она неторопливо подошла, с достоинством уселась возле нас и принялась умываться, тщательно вылизывая лапку.

Потом прищурилась, взглянула на меня, потом на деда — и снова на меня. Её усы едва заметно дрогнули.

Марселина будто пыталась разобраться: кто это такая? Новенькая. Не Артана — стрижка короткая, да и запах другой.

Она задержала на мне взгляд чуть дольше обычного, затем кивнула хвостом — будто в безмолвном одобрении: тревоги нет, можно умываться дальше.

Войдя в дом, я увидела, что бабушка хлопотала по кухне. На столе, вместо привычной каши, стояла тарелка с белыми блинами.

— Бери, ешь, это пенка, — сказала она.

Я завернула один в треугольник и попробовала. Он оказался очень вкусным — мягко таял во рту, оставляя нежный сливочный привкус. Я добавила немного варенья из фарфоровой розетки — и вкус стал ещё лучше.

Позавтракав, я вышла во двор. Всё вокруг казалось необычно тихим.

За низким забором тянулось зелёное поле: мясистые листья картофеля чуть покачивались от лёгкого ветра, и между ними пробегали пятна света и тени, будто поле дышало.

Вдали, за огородом, виднелся заброшенный стадион. Исследовать его я не стала — постояв немного, повернула обратно.

Когда я вернулась, Артана уже сидела за столом, уткнувшись щекой в ладонь, с растрёпанными волосами и тарелкой молочной пенки перед собой.

— Ты где была? — спросила она зевнув.

— Нашла стадион.

— Какой ещё стадион?

— Заброшенный. Покажу потом.

— Сегодня папа приедет, — оживилась Артана. — И я поеду домой.

Я приуныла. Мне не хотелось оставаться одной — я ведь никого здесь ещё не знала.

— Ну, пошли сходим до стадиона? — предложила Артана.

— Через поле не ходите, перемнёте мне всю картошку, — наказала бабушка, не оборачиваясь от печи.

Мы пошли в обход. Дорога вилась вдоль огорода, а чуть поодаль стоял заброшенный стадион — будто ждал нас.

Навстречу вышел двоюродный брат Вовка. Он нёс в руках хлеб и улыбался — широко, как будто немного нарочито.

— Артана, это кто такая? — спросил он, глянув на меня с хитрым прищуром, в котором сквозила насмешка.

— Это Саша.

— Сашка-промокашка, — довольно сказал он.

— Это дочь тёти Нины, — уточнила Артана.

— Я вовсе не промокашка, — возразила я.

— Твоя мать вчера у нас ночевала. Принесла вишни. Правда, у вас вишни растут прямо на улице? — спросил он, и в голосе было настоящее удивление.

Я кивнула неохотно и дёрнула Артану за рукав:

— Пошли отсюда.

Уходить он не спешил:

— Пошли к нам, — предложил он тоном, который не терпел возражений.

В его голове уже зрела идея. Новая девчонка в деревне — редкость. Надо бы показать её мальчишкам до того, как узнает вся округа. Пусть обзавидуются, решил Вова. Он любил, когда завидуют. Это значило: он что-то значит.

— Дома Оля есть. С ней как раз поиграете, — не отставал он.

Мы переглянулись с Артаной.

— Ну пошли, — сказала она. — Всё равно времени ещё полно.

Мы свернули за поворот, и через несколько шагов показался Вовкин дом. Он был чуть ниже бабушкиного, с покосившимся навесом и ржавым ведром у крыльца. Во дворе сушились белые простыни вперемешку с детским бельём. Где-то в сарае мяукала кошка. Поленья валялись прямо на тропинке. Двор казался разбитым и неуютным, веяло какой-то непонятной тишиной, как бывает, когда входишь в чужой дом и не знаешь, можно ли тут смеяться.

У крыльца сидела девочка в простом летнем платье, с куклой в руках.

— Это Оля, — сказал Вова.

Она смотрела на меня пристально, будто приценивалась, словно оценивая, стою ли я того, чтобы с ней играть.

— Хочешь — покажу тебе свою куклу? — спросила она.

Я кивнула и осторожно взяла куклу в руки — и сразу отпрянула. У неё было обожжено лицо. Совсем чуть-чуть, но жутковато.

— Кто её так? — спросила я.

Оля молчала. Вместо неё ответила Артана:

— Это Вовка. Нашёл спички и решил проверить — горит ли кукла.

Я посмотрела на брата — он хмыкнул и пожал плечами, будто ничего особенного.

Мне стало жалко куклу. Захотелось спрятать её от Вовы. А Оля всё так же молча держала куклу, будто ожога и не было.

В это время в дверях появилась мама, услышав наши голоса. Я прижалась к ней, как будто она могла защитить меня от всего на свете.

Мы втроём — мама, Артана и я — пошли обратно домой, к бабушке. Я оглянулась, чтобы помахать на прощание, и увидела, как Вовка растерянно смотрел нам вслед. Его прежнее командирское выражение исчезло — он будто осиротел. И мне вдруг стало его жалко.

На следующий день я уехала к Артане. Мы весело проводили время: смотрели мультики и фильмы до глубокой ночи, ели мёд ложками прямо из фляги, учились печь блины. По утрам мы рвали с огорода тоненькие стебельки лука, мелко их нарезали, а Артана щедро посыпала солью. Это было нежданно вкусно. Даже съездили на рынок. Там, среди дешёвых бус и девичьих грёз, тётя Мила купила нам по помаде — каждой свою. Для меня это стало настоящим событием.

Вернувшись домой, мы бросились к зеркалу. Красили губы, стирали и снова наносили, давая друг другу свои помады по очереди. Дурачились, строили глазки и всерьёз решали, кому какой оттенок идёт больше.

Перед сном Артана строго сказала, что помаду нужно хранить в холодильнике — «чтоб не растаяла». Мы поставили их рядом с банкой сметаны и, довольные, легли спать.

Засыпая, я вдруг почувствовала: что-то во мне изменилось. Будто простая помада — смешная девчачья вещица — провела тонкую, почти невидимую черту. За ней оставалось детство, а впереди начиналось что-то новое.

Наша размеренная жизнь в деревне текла лениво и одинаково: мы купались в речке, ходили в лес, валялись в траве, разговаривая обо всём на свете. Лето было похоже на длинный, тёплый сон.

И вот однажды Артана прибегает ко мне, глаза блестят:

— Хочешь на дискотеку?

Я замерла. Никогда раньше я на танцах не была, и от одного слова «дискотека» у меня внутри всё дрогнуло. Конечно, я согласилась.

Ближе к вечеру мы начали собираться. У меня с собой не оказалось ничего подходящего, и Артана, заглянув в свой шкаф, принялась перебирать блузки и юбки, джинсы. Наконец выбрала то, что подошло идеально.

Мы накрутили бигуди, уселись перед зеркалом и стали краситься. В отражении я видела девочку, которая уже не была совсем ребёнком — и это странно пугало и радовало одновременно. Когда всё было готово, мы выбежали на улицу, будто опаздывали на самое важное событие лета.

Я нервничала. Не могла понять, зачем мне так важно, чтобы на меня посмотрели мальчишки. Но само предвкушение делало меня другой. С таким настроением я выпорхнула из дома — как будто меня ждали, и я сама не знала, кем стану через этот вечер.

Дискотека проходила в сельском клубе — небольшом здании с облупленной жёлтой краской на стенах и старыми афишами у входа. Сквозь распахнутые двери наружу вырывалась музыка, глухо гремел бас, и в воздухе пахло пылью, тёплым деревом и чем-то сладким, вроде лимонада.

Внутри было полутемно. Под потолком висела блестящая шар-«сфера», и редкие лучи света прорывались сквозь толпу, скользя по лицам. Девчонки стояли кучками у стен, смеясь и перешёптываясь. Мальчишки в рубашках навыпуск пританцовывали в центре или делали вид, что им скучно.

Мы с Артаной прижались к стене, переглядываясь и чуть сдерживая смешки. Мне казалось, что все смотрят на меня — на мои волосы, ещё чуть завитые от бигуди, на губы с тонким блеском помады. Сердце стучало так, что я едва слышала музыку.

Когда Артана потянула меня на танцпол, у меня внутри всё сжалось и тут же распахнулось, как дверь на сквозняке. Я почувствовала лёгкий сквозняк от открытых окон и запах лимонада, смешавшийся с музыкой. Я двинулась за ней — сначала неловко, потом всё смелее. В этот момент я вдруг поняла, что боюсь не мальчишек, не чужих взглядов, а того, что всё это однажды закончится и останется только в памяти.

Музыка гремела, свет мелькал, а я смеялась и кружилась, чувствуя, как с каждым поворотом что-то детское отступает во мне всё дальше, а что-то новое и неизвестное — приближается.

Нам было весело; Артана смеялась, а я чувствовала — впервые в жизни мы будто стали взрослыми.

Вдруг кто-то из девчонок потянул её за рукав и увела в сторону. Я осталась одна. В груди стало тревожно, как перед грозой. Я медленно вышла следом на улицу.

У входа в клуб Артана окликнула меня, и мы вместе пошли за здание, в заднюю часть двора — туда, где пахло сыростью и валялись обломки кирпичей. На пригорке кучковались девочки. Одна с холодным стеклянным взглядом молча сунула Артане бутылку и нахально велела:

— Пей прямо так.

Артана вздрогнула. Резкий запах спирта ударил в нос, заставив её поморщиться. Она хотела отказаться, но девчонка резко повторила:

— Пей!

Артана зажмурилась, сделала глоток и оттолкнула бутылку в сторону. Рядом стоящая девочка бросила на меня косой взгляд и кивнула — мол, теперь твоя очередь. Горло сжалось, дыхание сбилось, в животе застрял комок страха.

Артана грозно посмотрела на девочку и сказала, указывая на меня:

— Она не из наших.

Быстро передав бутылку дальше, Артана отошла. Спор усилился, крики смешались с хохотом. Вдруг одна из девочек резко повалила свою сверстницу на землю — выбрала самую пьяную. Зачинщице нужно было поддерживать свой авторитет. Круг сомкнулся вокруг жертвы. Другая села сверху, прижимая всем телом, била и смеялась. Та скрутилась клубочком, молча стонала, не отбиваясь.

До меня долетали лишь обрывки слов: «Чтобы знала…», «Пинаем по одному разу!» Я застыла в ужасе, думая: разве можно так пинать человека, да ещё и девушку? «Разве девочки могут так?» — звенело без ответа в голове.

В этот момент бутылка снова оказалась в руках Артаны. Она уже слегка захмелела, смелее отхлебнула, подошла к лежащей и пнула её в спину, будто это было для неё привычным делом.

Я развернулась и ушла, не оборачиваясь. За спиной остались крики, смех и глухой шепот.

Я вспомнила бабочку, её крылья были нежными и яркими, пока кто-то не сорвал их ради скуки. И бабочка, и эта девочка, обе были беззащитны. А я… я стояла рядом. Не вмешалась, не заступилась, не остановила, а стала лишь соучастницей. Иногда мир жесток не потому, что хочет, а потому что не замечает.

Теперь мне почти пятьдесят. Моей Артаны уже нет. А ту девочку я больше не встречала. Может, и не узнала бы. Но память о том вечере, о моём молчании, осталась. И не уйдёт.

Хуже всего — равнодушие. Моё собственное.

Особенно тяжелы шаги, уводящие нас прочь от совести.

Передо мной — пустой двор. Ветки качаются на ветру, будто шепчут ветру то, чего не слышу я. А в груди — та же бабочка. Молчащая. Раненая. И живая.

Пусан

2025/09/22