К юбилею великого поэта.
Не за песни весны над равниною
Дорога мне зелёная ширь —
Полюбил я тоской журавлиною
На высокой горе монастырь…
(Сергей Есенин)
«В Бога верил мало. В церковь ходить не любил»,– так написал Есенин в автобиографии, датированной 1923-м годом. Можно ли в это поверить?
В семье Есениных искренняя вера являлась неоспоримым образом жизни, дед Федор Андреевич читал по праздникам маленькому Сереже Евангелие и Священную историю, в пять лет мальчик уже освоил церковную грамоту и штудировал православные книги самостоятельно. С бабушкой Натальей Евтеевной ходили пешком ко всем монастырям Рязанской губернии. Поэт вспоминал впоследствии:
«Первые мои воспоминания относятся к тому времени, когда мне было 3-4 года. Помню: лес, большая канавистая дорога. Бабушка идет в Радовецкий монастырь, который от нас верстах 40. Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка все приговаривает: “Иди, ягодка, Бог счастья даст”».
Чтобы забыть об усталости, бабушка рассказывала сказки, легенды и жития святых – устных сказаний она знала великое множество.
Биограф Есенина Юрий Прокушев писал: «Красота родных рязанских раздолий и русского слова, песни матери и сказки бабушки, Библия деда и духовные стихи странников способствовали раннему поэтическому пробуждению Есенина». Странников привечала другая бабушка Аграфена Панкратьевна, богомольная до фанатичности. О вере никогда не задумывались - она была неизменна и обыденна, как дыхание.
Со своим лучшим другом, Григорием Панфиловым, с которым вместе учились в семинарии в Спас-Клепиках, Есенин делился сокровенным:
«Гриша, в настоящее время я читаю Евангелие и нахожу очень много для меня нового… Христос для меня совершенство. Но я не так верую в Него, как другие. Те веруют из страха, что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородною душою, как образец в последовании любви к ближнему».
Первый сборник Сергея Есенина под названием «Радуница» вышел в Петрограде в феврале 1916 года, двадцатилетний поэт даже в названии адресовался к своему к раннему стихотворению «Знаю, чую волю Божью…» («Чую радуницу Божью…»). Собственно, благодаря этому небольшому сборнику Есенин и попал на поэтический пантеон, где в то время царствовали мэтры Серебряного века.
Но Советской России нужен был совсем другой Есенин, «Радуница» спешно переделывалась, из нее уходило все то милое и бесконечно близкое душе поэта – образ Родины, память предков, поклонение Христу. Сравните первоначальные строки:
Край родной, поля, как святцы,
Рощи в венчиках иконных...
и измененные впоследствии:
Край любимый! Сердцу снятся
Скирды солнца в водах лонных…
Ослабил ли вихрь революций истинную веру поэта, или Есенин был вынужден мимикрировать к окружающей недружелюбной к Богу действительности, сегодня уже сказать сложно. Вольное житье в Москве, скандалы и эпатажи во время повсеместного разгула антирелигиозной кампании породили двойственность стихотворной тематики: «кабацкие мотивы» с одной стороны, и непреходящая тоска по родной деревне с патриархальными устоями, с другой.
Революционные «маленькие» поэмы Есенина сразу же признали за богоборческие, несмотря на их названия «Пришествие» и «Преображение». Такая трактовка вовсе не соответствовала действительности - несмотря на довольно смелые образы, Есенин в грядущих социальных изменениях будто бы ожидал возвращения Христа на землю, ждал чудес и вселенской радости.
В начале 1918 года двадцатидвухлетний поэт начинает ещё один сложный проект - цикл «Сотворение мира» и пишет первую поэму «Инония» - песнь об Ином граде, Иной стране, выступая в ней никем иным как вездесущим пророком:
Я сегодня рукой упругою
Готов повернуть весь мир...
Грозовой расплескались вьюгою
От плечей моих восемь крыл.
После публикации на поэму набросились и критики, и богоборцы и немногочисленные оставшиеся в новой России защитники церкви. Иван Бунин до скрипа зубовного ненавидевший Есенина, отличился более остальных: «…ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой! А главное, всё-то ты врёшь, холоп, в угоду своему новому барину!». По довольно точному замечанию Корнея Чуковского, Бунин ощущал себя единственным праведником, очутившимся среди преуспевающих грешников.
В 1924 году Есенин собственноручно готовил для Госиздата первый том собрания своих сочинений, перечитывал выбранные для печати стихотворения и удивлялся, что самые лучшие его стихи не о женщинах, не о любви - о Боге.
В предисловии поэт вынужден был униженно объясняться, говорить о «сказочности» написанного:
«Отрицать я в себе этого этапа не могу так же, как и всё человечество не может смыть периоды двух тысяч лет христианской культуры…».
Вынужденное лукавство Есенина даже в это сложное время могло обмануть лишь несведущих: протоиерей и поэт Александр Туринцев в статье «Поэзия современной России», опубликованной в Праге в 1925 году, заметил: «Нет, сколько бы ни извинялся Есенин… за “самый щекотливый этап” свой – религиозность, сколько бы ни просил читателя “относиться ко всем моим Исусам, Божьим Матерям и Миколам как к сказочному в поэзии”, для нас ясно: весь религиозный строй души его к куцему позитивизму сведён быть не может… Неизменна его религиозная устремлённость, порыв к Божеству, меняется лишь внутреннее освещение…».
Последние стихи Есенина, наполненные глубоким философским смыслом и сожалением о невозвратном прошлом, стали настоящей исповедью и духовным покаянием. Есенин делился болью с поэтом Всеволодом Рождественским:
«Пишу не для того, чтобы что-то выдумать, а потому, что душа просит. Никого ничему не учу, а просто исповедуюсь перед всем миром, в чем прав и в чем виноват».
В книге Игоря Евсина «Судьба и вера Сергея Есенина» приводятся слова митрополита Симона (Новикова), наиболее точно отражающие мучительные противоречия духовного пути поэта: «Сегодня нет необходимости говорить об его жизни, со страстями и ошибками, грехами и падениями. Этой жизнью, конечно, страдала и изнывала душа поэта. Но эту жизнь преодолел его дух. Преодоление себя, своей души в слове и обретение через слово своего духа есть самое таинственное и могущественное в творчестве Есенина».
Шел господь пытать людей в любови…
Шел Господь пытать людей в любови.
Выходил Он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом, в дуброве,
Жамкал деснами зачерствелую пышку…
Увидал дед нищего дорогой,
На тропинке, с клюшкою железной,
И подумал: «Вишь, какой убогой, —
Знать, от голода качается, болезный».
Подошел Господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь…
И сказал старик,, протягивая руку:
«На, пожуй, маленько крепче будешь».
Чахнет старая церквушка…
Чахнет старая церквушка,
В облака закинув крест.
И забольная кукушка
Не летит с печальных мест.
По тебе ль, моей сторонке,
В половодье каждый год
С подожочка и котомки
Богомольный льется пот.
Лица пыльны, загорелы,
Веки выглодала даль,
И впилась в худое тело
Спаса кроткого печаль.
В зеленой церкви за горой…
В зеленой церкви за горой,
Где вербы четки уронили,
Я поминаю просфорой
Младой весны младые были.
А ты, склонившаяся ниц,
Передо мной стоишь незримо,
Шелка опущенных ресниц
Колышут крылья херувима.
Не омрачен твой белый рок
Твоей застывшею порою,
Все тот же розовый платок
Затянут смуглою рукою.
Все тот же вздох упруго жмет
Твои надломленные плечи
О том, кто за морем живет
И кто от родины далече.
И все тягуче память дня
Перед пристойным ликом жизни.
О, помолись и за меня,
За бесприютного в отчизне.
О пашни, пашни, пашни…
О пашни, пашни, пашни,
Коломенская грусть,
На сердце день вчерашний,
А в сердце светит Русь.
Как птицы, свищут версты
Из-под копыт коня.
И брызжет солнце горстью
Свой дождик на меня.
О край разливов грозных
И тихих вешних сил,
Здесь по заре и звездам
Я школу проходил.
И мыслил и читал я
По библии ветров,
И пас со мной Исайя
Моих златых коров.
Чую радуницу Божью…
Чую радуницу Божью –
Не напрасно я живу.
Приклоняюсь к придорожью
Припадаю на траву.
Между сосен, между елок,
Меж берез кудрявых бус,
Под венком в конце иголок,
Мне мерещится Иисус.
Он зовет меня в дубравы
Как во царствие небес,
И горит в парче лиловой
Облаками крытый лес.
Голубиный Дух от Бога,
Словно огненный язык
Завладел моей дорогой,
Заглушил мой слабый крик.
Льется пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов.
Я поверил от рожденья
В Богородицын Покров.
Колокольчик среброзвонный…
Колокольчик среброзвонный,
Ты поёшь? Иль сердцу снится?
Свет от розовой иконы
На златых моих ресницах.
Пусть не я тот нежный отрок
В голубином крыльев плеске,
Сон мой радостен и кроток
О нездешнем перелеске.
Мне не нужен вздох могилы,
Слову с тайной не обняться.
Научи, чтоб можно было
Никогда не просыпаться.
Город
Храня завет родных поверий —
Питать к греху стыдливый страх,
Бродил я в каменной пещере,
Как искушаемый монах.
Как муравьи кишели люди
Из щелей выдолбленных глыб,
И, схилясь, двигались их груди,
Что чешуя скорузлых рыб.
В моей душе так было гулко
В пеленках камня и кремней.
На каждой ленте переулка
Стонал коровий рев теней.
Дризжали дроги, словно стекла,
В лицо кнутом грозила даль,
А небо хмурилось и блекло,
Как бабья сношенная шаль.
С улыбкой змейного грешенья
Девичий смех меня манул,
Но я хранил завет крещенья —
Плевать с молитвой в сатану.
Как об ножи стальной дорогой
Рвались на камнях сапоги,
И я услышал зык от Бога:
«Забудь, что видел, и беги!»
Не в моего ты Бога верила…
Не в моего ты Бога верила,
Россия, родина моя!
Ты как колдунья дали мерила,
И был как пасынок твой я.
Боец забыл отвагу смелую,
Пророк одрях и стал слепой.
О, дай мне руку охладелую —
Идти единою тропой.
Пойдем, пойдем, царевна сонная,
К веселой вере и одной,
Где светит радость испоконная
Неопалимой купиной.
Не клонь главы на грудь могутную
И не пугайся вещим сном.
О, будь мне матерью напутною
В моем паденье роковом.
Мне осталась одна забава…
Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот — и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.
Ах! какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в Бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.
Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.
Дар поэта — ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.
Вот за это веселие мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной, —
Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.