Побег из библиотеки был сном наяву, кошмаром, вывернутым наизнанку. Мы не бежали – мы проваливались в щели между мирами. Я тащила мальчика за руку, а в ушах стоял оглушительный гул – не сирен, а моего собственного чипа, перегруженного попыткой заглушить наши с ним цифровые следы.
Они не преследовали нас в привычном смысле. Улицы города сами восставали против нас. Светофоры синхронно загорались красным, перекрывая пути. Камеры наблюдения поворачивались с мертвым щелчком, провожая нас стеклянными глазами. Даже бездушный голос из уличного динамика, объявляющий о правилах парковки, на секунду исказился и прошипел: «Оста… нови… тесь…»
Мы прятались в вентиляционной шахте заброшенного метро. Воздух был густым и пах ржавчиной и страхом. Мальчик, прижавшись ко мне, дрожал.
– Я вспомнил, – прошептал он, его голос был едва слышен над свистом ветра в туннеле. – Мама… Она называла это «Семенем».
– Что оно делает? – спросила я, стараясь говорить мягко, хотя все внутри требовало кричать.
– Оно… рассказывает правду. О Тихой Сети. О том, что было до.
«Тихая Сеть». Старое название системы. Та, что должна была объединить мир, а вместо этого стала его тюремщиком.
– Они не просто стирают людей, – его слова лились тихим, ровным потоком, как будто он читал из невидимой книги. – Они стирают идеи. Бунтарские мысли. Саму возможность иного выбора. Они вплетают покорность в саму ткань реальности. Мама нашла червоточину в их коде. «Семя» – это ключ.
Внезапно он схватился за голову и застонал.
– Они ищут! Близко!
Я прижала его к себе, затаив дыхание. По туннелю, далеко впереди, послышались шаги. Не металлические, а человеческие. Но слишком уж ритмичные. Одинокие.
Я приказала чипу усилить зрение. В полумраке, в сотне метров от нас, двигалась тень. Высокая, в длинном плаще. Не Стиратель. Нечто другое.
Он остановился как раз напротив нашей решетки. Я увидела его лицо. Изможденное, с глубокими морщинами вокруг рта и холодными, пронзительными глазами. На виске у него пульсировал крошечный красный огонек – имплант, но не такой, как мой. Боевой.
– Выходи, Архив, – его голос был низким и безразличным, как скрежет камня. – Я знаю, что ты здесь. Твой сигнал режет слух.
Я замерла. Он не был Стирателем. Он был Охотником. Вольным стрелком, которого нанимали для поимки самых ценных или опасных «аномалий».
– Мальчик – собственность Системы, – продолжал он, медленно приближаясь. – Ты – помеха. Отдашь его, и я дам тебе двадцать минут на побег.
Мой разум лихорадочно работал. Драться? Бесполезно. Бежать? Куда? Он уже здесь.
И тогда я решилась на отчаянный шаг. Я сконцентрировалась не на том, чтобы спрятаться, а на том, чтобы показать. Я выбросила ему прямо в сознание, как когда-то Стирателю, не образ, а чувство. Не панику, а… уверенность. Уверенность в том, что он проиграл, еще не начав.
Охотник замер. Его рука дрогнула у пояса, где угадывался контур оружия.
– Что это было? – в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме скуки.
– Это был пробный шар, – сказала я, отодвигая решетку и выходя в туннель. Я поставила себя между ним и мальчиком. – Система тебе врала. Ты не охотишься за беглым ребенком. Ты охотишься за тем, что может стереть тебя самого. Твои воспоминания. Твою личность. Все, что ты есть.
Я видела, как он напрягся. Его имплант замигал быстрее.
– Вранье.
– Ты помнишь свое имя? – бросила я. – Не позывной. Настоящее имя? То, что тебе дали при рождении?
Он молчал. Слишком долго. В его глазах мелькнула тень сомнения. Стиратели не трогали таких, как он – полезные инструменты. Но они могли «подчищать» их прошлое, делая более управляемыми.
– Они сделали тебя идеальным оружием, – продолжала я, чувствуя его слабину. – А что делает с оружием, когда оно становится не нужно?
В этот момент из тьмы позади него выплыли три серебристые фигуры. Стиратели. Они вышли из режима невидимости, словно возникая из самого воздуха. Их щупальца были направлены не на нас, а на Охотника.
– Агент Корвус, – раздался механический голос. – Вы вступили в контакт с объектом «Омега». Ваши показания подлежат изъятию.
Я была права. Он был расходным материалом.
Лицо Охотника, Корвуса, исказилось гримасой ярости и предательства. Он рванулся, но было поздно. Луч сканера ударил его в висок. Он застыл с широко открытыми глазами, из которых уходило понимание, память, сам он.
– Беги! – закричала я мальчику, отступая в темноту туннеля.
Но он не двинулся с места. Вместо этого он поднял руку и… коснулся воздуха. Его пальцы задрожали, и перед Стирателями возникло… ничто. Не барьер, а идеальная, непроницаемая пустота. Стенка из забвения, которую они сами и создавали. Они уперлись в нее, их сканеры бешено замигали, не находя, что анализировать.
Мальчик повернулся ко мне. Его лицо было бледным от напряжения.
–Я… вспомнил еще кое-что. Я знаю, где спрятана «Сажалка». Место, где можно посеять «Семя».
Я посмотрела на него, потом на застывшего в агонии Охотника, на Стирателей, бьющихся в созданной им ловушке. Мы были двумя песчинками против целой пустыни, готовой поглотить нас. Но в его глазах горел не просто страх. Горела решимость.
– Тогда веди, – сказала я, снова беря его за руку. На этот раз его ладонь была не холодной и беспомощной, а твердой и уверенной.
Мы скользнули в боковой туннель, оставляя за спиной вой системного сбоя. Войну памяти только что объявили открыто. И мы были ее единственными солдатами.
Мы бежали по подземелью, оставляя за спиной хаос. Воздух стал другим – густым, наэлектризованным. Стены туннеля местами просвечивали, словно сделанные из тумана, а в других местах обретали пугающую, гиперреальную четкость. «Семя» меняло реальность, и реальность сопротивлялась.
– Куда мы идем? – выдохнула я, чувствуя, как у меня сводит ноги от напряжения.
– В сердце, – просто сказал мальчик. Его звали Лео. Имя пришло к нему, как осколок памяти, когда он создавал барьер для Стирателей. – Где была заложена первая база Тихой Сети. Старый серверный комплекс под Мемориальным Парком.
Парк был памятником эпохе до Стирателей. Ирония оказалась горькой и прекрасной.
Мы выбрались на поверхность через грузовой лифт заброшенного отеля. Город, который я знала, исчез. Улицы плавали, как мираж. Одинокие прохожие замирали на месте, хватаясь за головы – в их сознание прорывались обрывки стертых воспоминаний. «Семя» работало, но хаотично, как лесной пожар.
Над крышами парили Стиратели. Десятки. Но они вели себя как раненые птицы. Их стройные ряды разбивались о внезапно возникающие «призраки» – проявления памяти, которые они же и должны были уничтожать. Я увидела, как один Стиратель, пытаясь стереть образ старой женщины (призрак из его собственного детства?), замер и начал рассыпаться на пиксели.
– Система пытается стабилизироваться, – объяснил Лео, его голос был напряженным. – Она бросает все ресурсы на нас. На «Сажалку».
Мемориальный Парк оказался окруженным силовым полем. Оно не было физическим барьером. Это была Стена Забвения. Приближаясь к ней, я чувствовала, как воспоминания ускользают, как вода сквозь пальцы. Имя отца. Лицо Косты. Свое собственное отражение в витрине стало расплывчатым.
– Я не могу! – закричала я, отшатываясь. – Я все забываю!
Лео схватил меня за руку. Его прикосновение было якорем.
–Держись за меня! Я – память. Пока я здесь, ты не забудешь.
Мы шагнули в стену. Это было похоже на то, как тебя стирают ластиком. Больно и бесшумно. Мир превратился в белое ничто. Я цеплялась за руку Лео, как утопающий за соломинку, и повторяла про себя как мантру: «Я – Лила. Я – Архив».
Мы вышли по другую сторону. Парк был пуст и неестественно тих. В его центре стоял простой гранитный куб – памятник «Неизвестному Будущему». «Сажалка» была прямо под ним.
Люк оказался открытым. Опускающаяся платформа ждала. Система не стала ставить здесь охрану. Зачем? Любой, кто прошел через Стену, уже ничем не мог ей навредить. Он был пуст.
Но мы прошли.
Платформа понесла нас вниз, в холодную, сияющую бездну. Гигантский зал, уставленный серверами, гудел, как улей. И в самом его центре pulsовало светящееся ядро – интерфейс Тихой Сети.
– Это оно, – прошептал Лео.
И тут из теней за серверами вышли они. Не Стиратели. Последние Хранители. Люди, чье сознание было добровольно слито с Системой. Они выглядели как живые мертвецы – с восковыми лицами и пустыми глазами. Они были живым щитом.
– Архив, – произнес один из них, и его голос был эхом тысяч голосов. – Ты несешь хаос. Мы храним порядок. Забвение – это покой.
– Это не покой! – крикнула я, выступая вперед. – Это смерть! Вы храните не порядок, вы храните кладбище!
Я закрыла глаза и сделала то, что умела лучше всего. Я не стала атаковать. Я стала показывать. Я выбросила в общее поле Хранителей не образы, а чувства. Первый поцелуй. Горечь утраты. Радость безумной, ничем не обоснованной надежды. Запах дождя на асфальте. Боль от занозы. Тепло руки друга.
Хранители замерли. На их безжизненных лицах появились трещины. Один из них упал на колени и зарыдал – сухими, беззвучными рыданиями. Другой смотрел на свои руки, как впервые видя их. Я показала им то, от чего они добровольно отказались, – боль жизни, которая и есть сама жизнь.
– Лео! Давай! – крикнула я.
Мальчик подбежал к светящемуся ядру. Он прикоснулся к нему пальцами. Его тело на мгновение озарилось изнутри таким светом, что я зажмурилась. Он не вводил код. Он не загружал данные. Он просто… рассказывал. Он был «Семенем», и он прорастал.
– Помните, – сказал он, и его голос прозвучал на весь зал, на весь город, на весь мир. – Помните все.
Вот что случилось потом.
Это не был взрыв. Это был вздох. Глубокий, вселенский вздох облегчения.
Свет погас. Гул серверов стих. И в этой новой, хрупкой тишине послышались голоса. Сначала единицы, потом сотни, потом миллионы. Не крики, не вопли. Шепот. Удивленный, растерянный, полный слез и надежды шепот людей, которые вдруг вспомнили.
Кто-то вспомнил, что у него была дочь. Кто-то – мелодию старой песни. Кто-то – обиду, которую таил двадцать лет. Кто-то – вкус настоящего яблока из детства.
Система не пала. Она переродилась. Из машины контроля она превратилась в библиотеку. В огромный, живой архив человеческой памяти. Со всеми ее ошибками, болью и красотой.
Мы с Лео стоим на крыше того самого старого отеля. Город внизу больше не серый. Он окрасился в миллионы оттенков эмоций. Где-то плачут, где-то смеются, где-то дерутся, мирятся, вспоминают.
Лео смотрит на закат. Он все еще ребенок, но в его глазах – мудрость всех тех воспоминаний, что он нес в себе.
–Они вернутся? – тихо спрашиваю я. – Стиратели?
–Нет, – говорит он. – Их работа закончена. Теперь каждый сам решает, что помнить, а что забывать. Это… страшнее. Но честнее.
Я кладу руку ему на плечо. Мы с ним – странная семья. Архивариус и живая книга. Хранитель и то, что нельзя удержать.
Я смотрю на просыпающийся город и думаю о Косте. Вспомнит ли он меня? Ту, с дурацкими татуировками и глиняными кружками? Не знаю. И впервые за долгие годы этот страх не парализует. Он согревает. Потому что это мой страх. Мое ожидание. Моя история.
Началась эпоха воспоминаний. И мы с Лео будем ее первыми летописцами. Не для того, чтобы диктовать, что помнить. А чтобы напоминать, что забывать – тоже выбор. И этот выбор теперь принадлежит нам. Всем.