Великая пропущенная классика (1912 - 1913), которой заинтересовался странным путём - упоминанием романа в "Некрополе" Владислава Ходасевича.
"Ваши превосходительства, высокородия, благородия, граждане! Что есть Русская Империя наша?".
Нарочито выбранный для начала тон учёного чудака вызывает улыбку.
"...он подумал: "Пора и на службу". И прошёл в столовую откушивать кофей свой".
Очень прочные гоголевские ассоциации по первым страницам (с другой стороны, немудрено).
"Моему сенатору только что исполнилось шестьдесят восемь лет; и лицо его, бледное, напоминало и серое пресс-папье (в минуту торжественную), и папье-маше (в час досуга); каменные сенаторские глаза, окруженные черно-зеленым провалом, в минуты усталости казались синей и громаднее".
Игры с созвучиями, красками, повторами, иерархиями и перечислениями в сочетании слов.
"Изморось поливала улицы и проспекты, тротуары и крыши; низвергалась холодными струйками с жестяных желобов. Изморось поливала прохожих: награждала их гриппами; вместе с тонкою пылью дождя инфлуэнцы и гриппы заползали под приподнятый воротник: гимназиста, студента, чиновника, офицера, субъекта; и субъект (так сказать, обыватель) озирался тоскливо; и глядел на проспект серо-стёртым лицом...".
Обилие описаний и картин Петербурга: он - Город, а прочие, как неоднократно повторено, - деревянная куча домишек; город - приют Летучего Голландца.
Противопоставление обитателям центра города, жителей островов (вороватых и бледных, с чёрными усиками, один из них - будущий важный и обречённый персонаж).
Читать сложно - тонешь в образах и эмоциях, настроениях тревоги и разобщённости.
"Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей".
Рассуждения о звуках: "ы" - туп и склизок, "и" - голубой небосвод, мысль, кристалл.
Несчастливая семейная жизнь сенатора: жена, сбежавшая с итальянским артистом, сын-бездельник - поклонник Канта, этот - с несчастной любовью.
"И повсюду в воздухе взвесилась бледно-серая гниль; и оттуда, в Неву, в бледно-серую гниль, мокрое изваяние Всадника со скалы всё так же кидало тяжёлую позеленевшую медь".
Сравнение города с адом, буквально гееннским пеклом: "...вечерняя мокрота растворится над Невским в блистаниях, образуя тусклую желтовато-кровавую муть, смешанную из крови и грязи. Так из финских болот город покажет тебе место своей безумной оседлости красным, красным пятном: и пятно то беззвучно издали зрится на темноцветной на ночи".
Первая глава, посвящённая представлению действующих лиц, ещё без сюжета, поэтому текст кажется перенасыщенным - бесконечным стихотворением в прозе. Период действия - растянутый во времени 1905 год.
Вторая глава представляет молодую красавицу-брюнетку.
"...у неё ведь был такой крошечный, крошечный лобик; вместе с крошечным лобиком в ней таились вулканы углубленнейших чувств...".
Тревога нагнетается почти до физической - осень в России, в которой автором каждой деталью рисуется предвестье апокалипсиса. Сенатор, ещё властный, но уже одолеваемый страхами - юношеским ужасом перед русской природой и уже старческим, в связи со смертью покровителя-министра.
Картина встречи бесящегося от мелких ограничений вседозволенности "мажора" и беглого из якутской ссылки разночинца.
Революционер объясняет, что сам, как и окружающие, - болен нерешительностью, но преодолевает это упоением веянием смерти, фетишизмом и влюблённостью лиц своего пола.
О протестующих столичных горожанах: "Походит, походит субъект мой, вздохнёт с сожалением; и вернётся себе на квартиру; и мамаша его поит чаем со сливками".
Автор, видимо, впечатлённый русско-японской войной, предчувствует подобную Куликовской, решающую битву за выживание России с неконкретизированными азиатами - и это всего за год до первой мировой бойни.
Торжественное собрание сенаторов и романтика военного парада - краски исключительно торжественные, и без всякой гнили обыденности: бело-золотые, серебряно-алые, металлические, строгие чёрные фоном для орденов и шитья, голубые и лазурные.
Митинг, похожий на дурной сон или страшную клоунаду, обилие любовных разного оттенка, в основном драматического, переживаний.
Светский салон, в котором пожилой уже хозяин протанцовывает остатки жизни, а его жена плетёт политические интриги.
Страдания всех персонажей романа не надуманы, но складываются в дурной карнавал на фоне безжалостного города.
Весельчак-провокатор из охранки, делающий ситуацию для барчука, решившего поиграться в революцию, почти безвыходной (и террариум противников режима с взаимными предательствами и безжалостным использованием друг друга).
Немного яркой восточной эзотерики в семейную драму (а позже будет ещё мистический эпизод явления перса революционеру).
Мысли революционера: "И ещё бы мне - строгое воздержание от водки... Не читать Откровение... Не спускаться бы к дворнику...".
Человечья многоножка, веками ползущая по Невскому, меняя свои части, не замечая, что над нею меняются времена года и столетия.
Образы скачущего в ночи по городу Медного всадника и выходящего ему навстречу из самого замызганного кабака Летучего Голландца.
О бюрократии, власти "тринадцатого знака зодиака" - параграфа: "...старик дышит бациллой параграфа, то есть совокупленьем крючков; и дыхание это облетает громадное пространство России: ежедневно десятую часть нашей родины покрывает нетопыриное крыло облаков", и дальше ремизовская сказочная вязь образов - в которой циркуляр небожителя, пролетая с грохотом губернские выси, оседает в кармане мухоединского или мороветринского уездного асессора Козлородова, да на том и теряет всякую силу, но и сам асессор этому недолго радуется, - его провинциальная тьма в манчжурских шапках с красными бантами идёт в город.
Небожитель низвергнут выходками сына, за ночь пришедшие старость, деменция и отставка, а дальше всё колесо сюжетного безумия заканчивается беспощадно для большинства персонажей, для кого-то и кроваво, но для обоих Аблеуховых финал, пожалуй, можно назвать хэппи-эндом - старший умирает своей смертью, не увидев крушения империи, которой служил всю жизнь и успев опубликовать мемуары, которые знает страна; младший - примиряется с впадавшим в маразм отцом и взрослеет.
Сюжет не так и сложен, но читалось очень тяжело - перегруженность декорациями и ассоциациями: революционная тема напоминает о книгах Николая Лескова, Алексея Писемского и Фёдора Достоевского, "Маска красной смерти", гоголевские ассоциации никуда не ушли, от Александра Пушкина: очень многое, и помимо путешествия Медного всадника, вдобавок прямое цитирование; ещё "Ключ" Марка Алданова вспоминал. Вдобавок, я не силён в деятелях Серебряного века и смыслы столетней давности не улавливаю, но понимаю, что роман пронизан и ими.
В итоге действительно большая книга, которую даже не возьмусь оценивать, но, безусловно, впечатлившая