Дочь моей соседки ворвалась в палату острым, перченным и опасным для нас, легочников, запахом жутко дорогих духов. Её высокие острые каблуки пронзали больничный ламинат, оставляя неглубокие, но все же заметные следы. Длинный кардиган развевался, задевая посуду на тумбочках, угрожая перевернуть таблетницы с дневной дозой пилюль.
За дочерью семенила плотная, мускулистая, на две головы выше, женщина с очень короткой стрижкой и свирепой челюстью.
При виде дочери соседка моя скукожилась на кровати, вжала голову в плечи, затравленно посмотрела снизу вверх.
-Все потом, ма, все потом, - низким командным голосом сказала дочь, хотя соседка и не думала открывать рот. – Сейчас Ирина тебя умоет, переоденет и поедем.
-А домой когда? – спросила мать.
Дочь закатила глаза.
-Обязательно создавать мне проблемы? Кто в этой Сызрани будет вытаскивать тебя после приступов? Ты же слышала, что врач сказала? Нет надежды. Слышишь – без шансов. Ты должна жить с нами. Вадим не против.
Мать отвела глаза, решительно сжала губы. Я знала, что этот спор между ними уже далеко не первый. Бессмысленный спор, который всегда заканчивается одинаково.
Соседке поставили диагноз около года назад. И сразу после этого она начала прогрессировать. Еще месяц назад она могла самостоятельно и относительно спокойно принять душ, а сейчас просила меня караулить под дверью, чтобы успели откачать, если что.
-Эта «моя» Сызрань – твоя родина, Катя, - глухо сказала мать.
-Ай, не начинай! – вспыхнула дочь. – Каждый раз напоминаешь. Все, решили. У нас за городом тебе будет хорошо. Ирина за тобой присмотрит. Вадим не будет против. Он большую часть времени в городе живет.
-Да, мы все решили. Я еду в Сызрань, - упрямо повторила ее хрупкая мать. Мне было неловко оставаться свидетелем их семейного противостояния, учитывая, что я знала гораздо больше, чем дочь. Но мне даже в голову не приходило ей все рассказать, ведь окажись я на месте моей соседки , поступила бы так же. Наверное.
Очень неловко. Но покинуть палату самостоятельно я пока не могу – слишком слаба. Приходится делать вид, что увлечена книгой, хотя слышу – нет, выслушиваюсь в каждое слово.
-Надоело слушать, - отмахнулась дочь. – Ирина неси ее в ванную.
Женщина со свирепой челюстью легко подхватила вспыхнувшую от возмущения и смущения мать.
Когда обе скрылись, дочь достала их сумки пачку, сигарету, посмотрела на меня, спохватилась.
-Извините за мою мать. Она, наверное, вас замучила своим нытьём.
-Ой, - я вымученно улыбаюсь. – Что нам тут, в больнице еще делать?
-Да? – рассеянно переспрашивает дочь, продолжая мять сигарету. – Ну да, да, конечно. А ведь она реально поедет в эту свою Сызрань! Представляете? Без дураков.
От соседки, с которой мы провели в палате две недели, я знаю, что дочь ее уехала из Сызрани десять лет назад. Буквально сбежала с сыном от мужа-тирана. А потом ей повезло. Очень повезло. Как Золушке. Она встретила своего принца, достаточно богатого, чтобы иметь загородный дом, и достаточно прекрасного, чтобы принять чужого ребёнка.
-В Сызрань. Что вы на это скажете? – дочери решительно все равно, что я думаю по поводу Сызрани, и я чистой совестью пожала плечами.
«Я вернусь домой и выйду в окно. Так жить и мучить всех не буду. И зачем мне такая жизнь? Вечная боль. Вечный страх».
Еще накануне соседка повторила свой план. Я ее не отговаривала. Никто не знает, как ты сам поступишь, когда наденешь чужую обувь и пойдёшь по чужой дороге.
Помощница быстро привела соседку в порядок, и они, под резкие распоряжения дочери ушли.
Потом она, правда, вернулась. Дочь. Нашла шаль на стуле у окна. Взяла, показала мне, мол, вот за этим вернулась. А глаза у неё были детские, испуганные. И мокрые от слез.
Телеграм "С укропом на зубах"