Джек не знал, сколько времени провел так, уткнувшись лицом в ее плечо, растворяясь в ритме ее дыхания и нежных прикосновениях. Постепенно дрожь в теле стихла, сменившись усталой расслабленностью. Боль отступила не до конца, но превратилась из острого ножа в тупой, терпимый гул, затихающий где-то на периферии сознания.
Руки Фрайни продолжали творить свой медленный, гипнотический ритуал: лёгкие круговые движения по мышцам плеча, успокаивающее поглаживание по спине, по волосам. Это было прощение. Это было сострадание. Это было что-то большее, чем он мог осмыслить в своем истощённом состоянии.
Джек медленно, опасаясь разрушить это хрупкое волшебство, оторвал голову от её плеча и откинулся на подушку. Стыд, острый и жгучий, тут же попытался поднять голову. Он вёл себя как ребенок, прятался у неё на груди, искал утешения и спасения, как младенец.
Но когда его взгляд встретился с её взглядом, он не увидел там ни насмешки, ни брезгливости, ни даже простой жалости. Он увидел усталость и тихое, безусловное понимание. Она видела его боль. И она её разделила.
– Фрайни... – его голос сорвался в хриплый шепот. Он хотел извиниться. Объяснить. Сказать что-то.
– Тише, Джек, – она мягко прервала его, положила ладонь ему на щеку. Ее пальцы были прохладными. – Ничего не говори. Просто закрой глаза. Отдохни.
Он непроизвольно закрыл глаза, прильнув щекой к её руке. И прежде чем сон окончательно поглотил его, последним осознанным ощущением было лёгкое движение её большого пальца, проводящего по его виску. Словно она стирала последние следы его стыда.
...Сознание возвращалось медленно, как прилив к берегу – неспешно, нежно, без привычного резкого погружения в реальность. Джек не открывал глаз сразу, погруженный в странное, тёплое ощущение покоя.
Он лежал на боку, и его щека по-прежнему прижималась к мягкой ткани её платья, а не к жёсткой больничной подушке. Его рука лежала на её плече,словно искала в ней опору даже во сне.
Джек медленно открыл глаза и увидел, что давно уже наступило утро.
Фрайни сидела рядом, в той же позе, что и накануне вечером. Ее голова была слегка запрокинута на железную спинку его кровати , глаза закрыты. На ее лице застыло выражение спокойной усталости, без намёка на жалость или досаду. Одна её рука все так же лежала на его спине, ладонь распластана между лопатками, другая – на его голове, пальцы зарылись в его волосы.
Она не двигалась с места, всю ночь, вдруг осознал Джек. Она просидела в этой неудобной позе долгие часы и не отпускала его ни на минуту, чтобы дать ему то, в чём он нуждался и о чём никогда не осмелился бы попросить вслух, – чувство защищённости.
Он видел, как её веки дрогнули, и она медленно, с трудом открыла глаза, очнувшись от неглубокого, прерывистого сна.
– Доброе утро, инспектор, – прошептала Фрайни. Её пальцы на его голове шевельнулись в едва заметном ласкающем движении. – Как вы себя чувствуете?
Джек не нашел слов. Какие слова могли бы описать то, что он чувствовал в тот момент? Он лишь прижался щекой к её платью, глубже вдыхая её запах, запечатлевая в памяти ощущение этой минуты.
Он всё ещё чувствовал боль и слабость. Но больше всего – осязаемую, живую реальность ее заботы. Джек поймал себя на мысли, что впервые за долгое время позволил себе просто быть – быть слабым, быть благодарным, быть тем, о ком заботятся.