Для Елены их брак с Димой был похож на тихую, уютную гавань. Да, без бурных страстей и итальянских драм, но зато — с полным доверием, нежностью и общими шутками, понятными только им двоим. Их переписка в мессенджерах была отдельным, тайным миром: смешные картинки, дурацкие прозвища, короткие «люблю», отправленные посреди рабочего дня. Это была их территория, их воздух.
Единственным облаком на этом безоблачном небе была мама Димы, Анна Марковна. Женщина-контроль, женщина-гиперопека. Она обожала своего «единственного сыночка» до безумия и, кажется, так и не смогла до конца принять тот факт, что он вырос и женился. Она звонила им по пять раз в день, имела ключи от их квартиры «на всякий случай» и могла без предупреждения приехать, чтобы «проверить, хорошо ли Димочка кушает».
Дима на это лишь виновато улыбался.
— Лен, ну ты же знаешь маму. Она просто очень нас любит.
И Лена терпела. Ради него.
В тот вечер они сидели в гостиной. Дима, уставший после работы, дремал в кресле. Лена читала книгу. Атмосфера была сонной и умиротворяющей. Дверь в квартиру тихо открылась (Анна Марковна никогда не звонила в звонок) и в комнату вошла свекровь. Она не поздоровалась. Она остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди, и посмотрела на Лену тяжелым, прокурорским взглядом.
— Я хочу с тобой поговорить, — сказала она.
Лена напряглась. Дима открыл глаза.
— Мам? Что-то случилось?
— Да, сынок, случилось, — она не сводила глаз с Лены. — Я наконец-то поняла, почему ты ходишь в последнее время такой уставший и нервный. Я нашла причину. Вот она.
Она указала пальцем на Лену.
— О чем вы, Анна Марковна? — спросила Лена, ничего не понимая.
— Я о твоем лицемерии, — отрезала свекровь. — О твоей двойной игре. Ты при мне — такая милая, такая заботливая. А за моей спиной ты унижаешь моего сына.
— Я?! — у Лены округлились глаза.
— Да, ты! Я прочитала твои переписки. С мужем. Я считаю, что имею право на это.
— Как? — только и смогла вымолвить она, глядя на мужа.
Дима густо покраснел и отвел взгляд.
— Мой ноутбук… я иногда оставляю его у мамы… там все мессенджеры открыты… — пробормотал он.
Он даже не видел в этом проблемы. Для него это было нормой.
— И мне не нравится, как ты общаешься с моим сыночком, — продолжила свекровь, наслаждаясь произведенным эффектом. Ее голос звенел от праведного гнева.
Она достала свой телефон и начала зачитывать. Вслух. С выражением.
— Вот! — она ткнула пальцем в экран. — Ты пишешь ему: «Ты снова забыл купить хлеб?». Это что за тон? Ты им командуешь! Ты его отчитываешь, как мальчишку. Мой сын — глава семьи, а ты смеешь с ним так разговаривать?
Она пролистала дальше.
— А вот это! Он тебе пишет, шутит: «Мама опять звонила, я сказал, что ты кормишь меня чипсами». А ты отвечаешь: «Правильно, пусть знает, что ее сыночек в надежных руках ведьмы!». Ведьмы! Ты меня ведьмой называешь?! За моей спиной?!
— Но это же… даже не про вас! Это же шутка! — попыталась возразить Лена.
— Я не вижу здесь ничего смешного! — отрезала свекровь. — Я вижу только неуважение! К нему! Ко мне!
Она нашла то, что искала, и ее лицо исказилось от брезгливости.
— А вот это… эта мерзость! Ты пишешь ему: «Не могу дождаться вечера. Дети у бабушки, будем одни…» и этот твой… смайлик подмигивающий! Что это за пошлость?! Что за намеки?! Ты развращаешь моего сына! Ты думаешь только о плотском! А он, между прочим, устает на работе!
Она выключила телефон. Она вынесла свой вердикт.
— Я всегда знала, что ты ему не пара. Ты — эгоистичная, распущенная девица, которая не уважает ни своего мужа, ни его мать. Я запрещаю тебе так с ним общаться.
— Вы не можете мне запрещать! — закричала Лена, и ее терпение лопнуло.
— Могу! — топнула ногой свекровь. — Потому что это — мой сын! И я не позволю какой-то девчонке его унижать и развращать! Дима, ты слышишь?! Ты скажешь ей?!
Они обе посмотрели на него. Дима сидел, вжав голову в плечи. Он был бледен. Он был раздавлен. Между своей матерью. И своей женой.
— Мама, — пролепетал он. — Лена… она не это имела в виду… это просто…
— Просто?! — взвилась Анна Марковна. — Ты будешь ее защищать?! После всего?!
Лена смотрела на своего мужа, на этого тридцатилетнего мужчину, который лепетал, как нашкодивший школьник. И она поняла, что ее враг — не эта сумасшедшая, ревнивая женщина. Ее враг — он. Его слабость. Его инфантильная, неразрывная связь с матерью. Он не просто оставил дверь в их дом открытой. Он распахнул настежь дверь в их спальню, в их постель, в их души.
— Все понятно, — сказала Лена холодно. Она встала. — Я, кажется, здесь лишняя.
Она пошла в спальню и закрыла за собой дверь. Она слышала, как они продолжают говорить на повышенных тонах. Но это было уже неважно. Она села на кровать. Ее больше не трясло. Она чувствовала себя так, будто ее только что раздели догола и выставили на всеобщее обозрение. Ее мир, ее тихая гавань, ее право на личную жизнь — все это было растоптано. И растоптала это не свекровь. А ее собственный, любимый муж, который так и не смог повзрослеть и отлепиться от маминой юбки.
Когда за свекровью, наконец, закрылась входная дверь, в квартире повисла тяжелая, густая тишина. Лена не выходила из спальни. Она сидела на кровати, глядя в одну точку, и пыталась осмыслить произошедшее. Это было не просто вторжение. Это был акт тотального унижения, показательная порка, устроенная ей в ее собственном доме. И самое страшное — ее муж, ее защитник, в этой ситуации оказался не на ее стороне. Он был пассивным, испуганным зрителем.
Через час дверь в спальню тихо приоткрылась. Вошел Дима. Он выглядел как побитая собака.
— Лен, — прошептал он. — Прости.
Она не ответила.
— Я… я не знал, что она читает наши переписки. Я думал, она просто… помогает мне с настройками ноутбука.
— Ты оставил открытым наш чат, — сказала она безжизненным голосом. — На ее компьютере. На неделю.
— Я забыл! — он почти плакал. — Честно, я просто забыл! А мама… ты же ее знаешь, она любопытная. Она не со зла! Она просто за меня волнуется!
«Она не со зла». Эта фраза, которую он повторял, как мантру, все годы их брака, взорвала ее.
— Не со зла?! — она вскочила. — Она не со зла прочитала все, что мы писали друг другу за последний год? Она не со зла выставила меня перед тобой пошлой, развратной стервой? Она не со зла унизила меня, растоптала мое право на личную жизнь?! Она сделала это, потому что она ненавидит меня, Дима! Ненавидит за то, что я отняла у нее ее «сыночка»! А ты — ты позволил ей это сделать!
— Но что я мог?! — закричал он в ответ. — Это же моя мать!
— А я — твоя жена! — кричала она. — И наша с тобой переписка, наша с тобой жизнь — это наша территория! И ты, как мой муж, должен был эту территорию защищать! А ты пустил на нее врага! Ты предал меня!
Они кричали друг на друга до хрипоты. А потом, обессиленные, замолчали.
— Я больше так не могу, — сказала Лена, и в ее голосе было бесконечное изнеможение. — Я не могу жить в аквариуме, зная, что за каждым моим словом, за каждым моим вздохом, наблюдает твоя мать. Я не могу быть замужем одновременно за тобой и за ней.
Она посмотрела на него.
— Ты должен выбрать, Дима. Либо ты — мой муж, и тогда твоя семья — это я. И у нас есть свои, закрытые от всех, границы. Либо ты — ее сын. И тогда, извини, нам не по пути.
Это был ультиматум. Она знала, что рискует всем. Но она также знала, что жить как раньше она больше не сможет.
Он ушел, так ничего и не ответив. Всю ночь она не спала, ожидая его решения.
Утром он вошел к ней в спальню. В руках у него были две вещи: букет ее любимых ромашек и новый, в упаковке, ноутбук.
— Это тебе, — сказал он, протягивая ей ноутбук. — Твой. Личный. Я никогда не притронусь к нему. И никто другой — тоже.
А потом он протянул ей цветы.
— А это… это просто так.
Он сел рядом.
— Я вчера ездил к ней, — сказал он. — К маме.
Лена замерла.
— У нас был тяжелый разговор. Очень. Я сказал ей все. Что я люблю тебя. Что ты — моя жена и моя семья. И что я запрещаю ей вмешиваться в нашу жизнь.
— И что она?
— Она кричала. Плакала. Сказала, что я неблагодарный сын, что ты меня приворожила. Сказала, что ноги ее больше не будет в нашем доме.
Он помолчал.
— Мне больно, Лен. Она — моя мать. Но я понял, что ты права. Я должен был сделать это давно. Провести эту черту.
Он взял ее за руку.
— Я выбрал, Лена. Я выбрал нас.
Это был только первый шаг. Им предстоял долгий, мучительный путь. Путь, на котором ему нужно было заново учиться быть мужем, а не сыном. А ей — заново учиться доверять. Их ждали недели молчания со стороны его матери, косые взгляды родственников.
Но они справились. Медленно, шаг за шагом, они отстраивали свою крепость. Они сменили замки. Они завели новые правила: никаких «просто заехать», никаких ключей «на всякий случай». Они учились быть отдельной, самостоятельной семьей.
Через полгода, на годовщину их свадьбы, раздался звонок в дверь. На пороге стояла она. Анна Марковна. Она выглядела постаревшей, в глазах ее больше не было властного огня. В руках она держала домашний, испеченный ею пирог.
— Можно? — тихо спросила она.
Дима посмотрел на Лену. Она кивнула.
Они пили чай на кухне. В неловкой, натянутой тишине.
— Пирог вкусный, — сказала Лена.
— Спасибо, — ответила свекровь.
Это было началом. Хрупким, ненадежным, но все же — началом их нового мира. Мира, в котором у каждого были свои, четкие границы. И своя, отдельная, личная жизнь.