Для Анны новогодние праздники всегда были ее личной олимпиадой. Она обожала эту суету: составлять меню, искать по всему городу идеальную утку, печь многослойный медовик по бабушкиному рецепту. Ее квартира на две недели превращалась в штаб-квартиру праздника. И она была в этом штабе бессменным главнокомандующим. Муж, Слава, в этих приготовлениях почти не участвовал, ограничиваясь ролью «дегустатора» и «моральной поддержки», что, впрочем, Анну вполне устраивало.
В этом году все должно было быть иначе. За неделю до Нового года к ним, как всегда, нагрянула старшая сестра Славы, Татьяна. Сорокалетняя, разведенная, властная, она всегда вела себя в их доме не как гость, а как инспектор. Она ходила по комнатам, делала замечания по поводу пыли, критиковала расстановку мебели. А главной зоной ее критики всегда была кухня.
— Аня, ну что это за ножи? — говорила она, брезгливо беря в руки нож, которым Анна только что нарезала овощи. — Ими же только масло резать. У нормальной хозяйки должен быть набор профессиональных, кованых.
— Аня, почему у тебя сковородки с тефлоновым покрытием? Это же яд! Настоящая еда готовится только в чугуне!
Анна привыкла к этому и старалась не обращать внимания. Но в этот раз все было по-другому.
Конфликт начался 30 декабря. Анна с утра была на кухне. Она уже замариновала утку, поставила тесто на пироги. Она была в своей стихии, в своем творческом потоке. Татьяна вошла на кухню, скрестив руки на груди, и смерила все это действо холодным, оценивающим взглядом.
— Так, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Ясно.
Она подошла к плите, сняла с огня кастрюльку, в которой Анна варила бульон, и брезгливо поморщилась.
— Вода мутная. Мясо неправильно заложила.
Она, не говоря ни слова, вылила весь бульон в раковину.
— Что вы делаете?! — ахнула Анна.
— Спасаю наш новогодний стол, — отрезала Татьяна. Она повернулась к Анне, и в ее глазах была стальная, непробиваемая уверенность. — Твоя стряпня мне не нравится.
Она произнесла это просто, как факт. Как будто сообщила, что на улице идет дождь.
— Все эти твои «модные» салатики, твоя пересушенная утка, твои пресные супы. Это не еда. Это — пародия. Я не могу позволить, чтобы моя семья в главный праздник года давилась этим. Поэтому на праздники буду готовить я.
Она открыла холодильник, который Анна вчера забила продуктами под завязку, и начала выставлять на стол свои, принесенные с собой, сумки. Из них она доставала фермерскую сметану, домашний творог, деревенское мясо. Она пришла подготовленной.
— Но… это же моя кухня! — пролепетала Анна.
— Теперь — моя, — усмехнулась золовка. Она развязала свой фартук и властным жестом надела его. — А ты, — она посмотрела на гору грязной посуды, оставшейся после ее ревизии, — мой посуду. И не рявкай.
Это был приказ. Прямой, унизительный, не подлежащий обсуждению. Она не просто ее раскритиковала. Она ее свергла. Она совершила на ее кухне государственный переворот, низведя ее, хозяйку дома, до уровня посудомойки.
Анна посмотрела в гостиную. Там, на диване, сидел ее муж, Слава. Он все слышал. И он молчал. Он делал вид, что страшно увлечен программой по телевизору.
— Слава! — позвала она, и ее голос дрогнул.
Он нехотя оторвался от экрана.
— А? Что такое?
— Твоя сестра… она…
— А что, Таня? — он пожал плечами. — Ну, она же и правда лучше готовит, ты же знаешь. И ты так устаешь всегда перед праздниками, жалуешься. А так — отдохнешь. По-моему, отличная идея. Расслабься, Ань.
Он предал ее. Легко, беззаботно, не задумываясь. Его не волновало ее унижение. Его волновал только собственный комфорт. Он был рад, что в этом году вся предновогодняя суета пройдет мимо него.
Анна стояла посреди своей, теперь уже чужой, кухни. Рядом командовала золовка. В соседней комнате сидел муж-предатель. Она была в ловушке. Ее мир, ее праздник, ее дом — все это было у нее отнято.
— Ну, что застыла? — нетерпеливо сказала Татьяна, указывая на раковину. — Работы много. Праздник сам себя не приготовит.
Анна медленно подошла к раковине. Взяла в руки губку. Она чувствовала на себе их взгляды. Торжествующий — сестры. И облегченный — мужа. Они победили. Она сломлена. По крайней мере, так они думали. Она включила воду. И, глядя на свое отражение в темном кухонном окне, она поняла, что это не конец. Это только начало. И ее ответ в этой войне будет не скандалом. Он будет холодным, безжалостным и очень, очень чистым.
Анна мыла посуду. Она делала это медленно, методично, с ледяным спокойствием хирурга. Каждая тарелка, каждая ложка в ее руках проходила несколько стадий очищения. Она не просто мыла. Она тянула время. Она думала.
Ее кухня, ее святилище, превратилась в оккупированную территорию. Татьяна, ее золовка, металась по ней, как фурия, гремя кастрюлями, отдавая короткие, лающие приказы.
— Аня, картошку почисти! Мелко! Не как на корм свиньям!
— Аня, где у тебя нормальная мясорубка? Эта твоя электрическая — игрушка!
— Аня, протри стол!
Анна выполняла все. Молча. С непроницаемым лицом. Она была идеальной исполнительницей. Роботом. Ее покорность сбивала Татьяну с толку. Та ожидала слез, скандала, бунта. А получала лишь тихое, безупречное исполнение.
Слава, ее муж, пару раз заглядывал на кухню. Он видел, как его сестра командует, а его жена, как тень, выполняет ее приказы. И на его лице было написано облегчение. Конфликта не было. Все было хорошо. Он снова уходил в гостиную к своему телевизору.
К вечеру 31 декабря стол был накрыт. Он ломился от еды. Все было именно так, как любила Татьяна: жирное, майонезное, тяжелое. В центре стола возвышался ее фирменный холодец.
Анна на стол не накрывала. Она мыла. Она мыла полы, она драила плиту, она до блеска натирала бокалы. Она была посудомойкой и уборщицей.
Когда пришли гости — родители Славы и Татьяны, — они ахнули.
— Танечка, какая ты молодец! — восхитилась свекровь, ее мать. — Какой стол! Настоящая хозяйка!
— Я старалась, мама, — с ложной скромностью ответила Татьяна, бросив на Анну торжествующий взгляд.
Анна в этот момент как раз выносила мусорное ведро. Она вежливо поздоровалась и снова скрылась на кухне.
Она не села за стол.
— Аня, иди к нам! — позвал ее Слава.
— Я не могу, дорогой, — ответила она с кухни. — У меня еще гора посуды после готовки. Я же должна помогать Татьяне.
Она осталась на кухне. Она слышала их смех, звон бокалов, тосты. Она была прислугой на своем собственном празднике. Так они хотели. Так они и получили.
В одиннадцать вечера, когда все уже изрядно выпили и расслабились, она вышла в гостиную. Она была переодета. На ней было ее лучшее вечернее платье, туфли на каблуках, идеальный макияж. Она была похожа на королеву, которая спустилась к своим подданным.
Все удивленно на нее посмотрели.
— Простите, что прерываю ваше веселье, — сказала она, и ее голос звенел, как хрусталь. — У меня небольшой анонс.
Она взяла со стола бокал шампанского.
— Я хочу поднять этот бокал. За Татьяну.
Татьяна просияла.
— За ее невероятный кулинарный талант. За ее организаторские способности. За то, что она взяла на себя всю тяжесть этого праздника.
Она сделала паузу.
— И я хочу сообщить всем, что я так восхищена ее талантом, что приняла важное решение. Я официально передаю ей почетное звание хозяйки этого дома. И главной женщины в жизни ее брата.
Слава поперхнулся шампанским.
— В смысле? — не поняла Татьяна.
— В прямом, — улыбнулась Анна. — Я ухожу.
Она посмотрела на мужа.
— Слава, я подаю на развод. Я поняла, что тебе не нужна жена-партнер. Тебе нужна хозяйка, повар, мама. А с этой ролью, как мы сегодня убедились, прекрасно справляется твоя сестра. Вы — идеальная пара.
Она повернулась к ошеломленным гостям.
— Простите, что испортила вам праздник. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.
Она взяла свою маленькую сумочку, в которой лежали только телефон, ключи и паспорт.
— Татьяна, — сказала она золовке. — Я оставляю тебе все. Эту прекрасную еду. Гору грязной посуды, которую я «забыла» помыть. И, самое главное, — его.
Она кивнула на своего бледного, как полотно, мужа.
— Пользуйся. Ты это заслужила.
Она развернулась и пошла к двери.
— Стой! Куда ты?! — закричал ей вслед Слава.
Она остановилась, но не обернулась.
— Как куда? — она усмехнулась. — Праздновать. Новый год. И новую жизнь.
Она вышла и закрыла за собой дверь. Она вызвала такси и поехала к подруге, которую час назад предупредила о своем визите.
Она сидела в такси, и за окном взрывались фейерверки. Город праздновал. И она — тоже. Она праздновала свое освобождение.
Она знала, что завтра будет тяжело. Что ее ждут звонки, упреки, раздел имущества. Но она также знала, что только что приняла самое правильное решение в своей жизни. Она отказалась быть посудомойкой. Она отказалась быть тенью.
Она посмотрела на часы. Было без пяти двенадцать.
«С Новым годом, — подумала она. — С новой жизнью».
И впервые за долгое время она улыбнулась. По-настоящему.