Из рубрики "Не выдуманные истории"
Манькину мать звали Татука, что означает «счастливая». Только где же это счастье заблудилось... С детства она была сиротой, замуж выдали совсем молоденькую, ещё и пятнадцати лет не было.
Муж хоть и не старый попался, но с характером злым и часто норов свой показывал. Чуть что не так — мог и до полусмерти избить. Места живого на теле молодой девчонки не было. Знал, что заступиться некому.
Родила она девочек-погодок — хоть и нелегко, но всё же радость. Родные кровиночки, не одна теперь на белом свете.
А муж всё чаще стал к бутылке прикладываться и жену свою, Татуку, к тому же принуждал. Стыдно сказать, но молила она о смерти его — как о спасении от постылой жизни.
Девчонки хоть и маленькие были, а всё понимали: как увидят отца — так ниже травы, да тише воды становятся. Ни игр, ни смеха не слыхать.
Татука тоже прятаться научилась: завидит его пьяного — то на чердак заберётся, то в погребе укроется. Он поищет-поищет — не найдёт, и опять «в люди» уходит приключений искать.
Но сколько верёвочке не виться — и ему пришёл конец. Зарезали ножом по пьяни. Не мучился, сразу насмерть.
Эх, что теперь люди скажут? Но слёз нет, да и лить их не по кому. Натерпелась уж за последние годы, теперь и счастью своему не верила. Хоть глаза луком натирай — чтобы родня не осудила.
Но всё потихоньку улеглось. Девчонок в садик помогли пристроить, сама работать пошла техничкой на обогатительную фабрику. Какие-никакие — да деньги, она их сроду не видывала. Счастье есть! «Заживём теперь», — думала Татука.
При устройстве на фабрику назвалась Александрой, Шурой. Слышала, что имя означает «победитель», «защитница». Деток своих защитить хотела. Другой судьбы им желала.
С каждым днём расцветала, наполняясь молодою силою. Щёчки наливались, как свежие яблочки. Густые чёрные волосы заплетала в тугую косу. Всегда весёлая, никогда не роптала, всем была довольна. Пела без устали: голос у неё был красивый, как у Людмилы Зыкиной. Поёт — словно соловей заливается, рот едва раскрывает, а песня так и струится, как ручеёк по камушкам перекатывается.
Пригласили в хор. Пела Александра и опять радовалась, ведь и не мечтала раньше о таком счастье.
А впереди её ждала встреча с Семёном, будущим отчимом Маньки.
***
Телеуты, хоть и коренные народы Сибири, но немного их — всего-то около пятисот тысяч. Жили они поселением, чтили свои законы. Хоть и были христианами, крещёными людьми, зов предков с духами и шаманами не оставлял их семьи.
А дух, если он не от Бога, всегда обманет и заведёт в такие дебри, что выбраться порой невозможно. И проклятие будет сопровождать тот народ, который не раскается и не повернётся к истине.
Это я к тому, что отчим Маньки был из семьи, где все мужчины в возрасте пятидесяти лет кончали жизнь самоубийством — через повешение.
Семён был парнем интересным, довольно симпатичным, среднего роста, с русыми густыми волосами и серо-зелёными глазами. На лице — улыбка.
Телеуты — народ буйный: ни одна свадьба и ни одни похороны без драки не обходятся. Обязательно кровь должна пролиться. Перепутал древний народ: и вместо крови Агнца, Сына Божьего, который уже пролил свою кровь за каждого из нас, они свою кровь проливали. Себя в жертву приносили, не понимая и не ведая, что творят.
Семён был дальним родственником Александры. Приглянулась она ему, как только увидел. Ни уговоры матери, ни двое чужих деток его не остановили. И ведь он ей тоже понравился — уж и не думала, что кто-то посмотрит на нищую вдовушку с маленькими детьми. А вот ведь как бывает.
Сошлись, сняли комнату и зажили хорошо. Младшенькую Маню принял, а вот старшую Людочку — никак. Уж больно на отца своего похожа. Не нужна.
Девочка всё чувствовала и старалась держаться от отчима подальше. Мать всё это видела: сама сиротой росла, но ведь не бьёт и не обижает — уже хорошо.
А вскоре общий сын родился — Игорёк. Семья получилась. Живи да радуйся.
Квартиру, как многодетным, дали трёхкомнатную. Ан нет — не нужны стали девочки отчиму. Жену любит, сына — любит, а «приплод» этот — не нужен.
Девчата росли не по годам хозяйственные: мыли, белили, стирали — как взрослые. И Игорек на их руках. А Александра, мы её стали называть тётя Шура, работала в магазине «Лакомка».
В наше время всё было дефицитом, и достать что-либо сладкое можно было только по блату. Так вот чего мы тогда только не напробовались: шоколадные конфеты в виде бутылочек, а внутри — ром, немного, конечно, но очень вкусно и необычно; зефир в шоколаде, разные батончики — шоколадные, с нугой, с орехами. Раньше мечтать не могли, а тут, пожалуйста.
Шура никому не отказывала, добрая была, душа нараспашку. Но русский человек просто так ведь взять не может — отблагодарить надо. Да и подружиться покрепче, чтобы в другой раз обратиться проще было. В ход шло спиртное. Так и пристрастились. То государственные праздники, то божественные, то получка, то аванс.
Выпивать стали крепко. Семён, Манькин отчим, трезвый-то смиренный был — мухи не обидит, а как выпьет… Будто нечистый в него вселяется: всё крушит, что под руку попадётся.
Помню, завезли в магазин пальто. Красивые, малинового цвета, немного расклешённые, с воротником чёрным цигейковым, а рукава пуговицами украшены. Модные! Все, у кого деньги имелись, в магазин ринулись.
Тётя Шура тоже рукой махнула: «Была не была!» Её любимое выражение: «Ехтар Малахай, Еким Романыч». Никто, конечно, не знал этого загадочного Екима Романыча, да и что означает «Ехтар Малахай» тоже. Но весь двор подхватил это выражение: и к месту, и без него любили вставить, уж больно необычное.
Так вот, взяли Манькины родители кредит и купили девчатам пальто.
Весь вечер шли примерки — и с шапкой, и с косынкой. Хоть с чем, всё хорошо сидело: пальтишки ладненько смотрелись на девчачьих фигурках. Завтрашнего дня дождаться не могли, чтобы в школу пойти нарядными. И совершенно неважно было, что назавтра большая половина учениц в такой же обнове придёт.
Людочка предусмотрительно вышила на подкладке начальные буквы, чтобы не перепутать в раздевалке.
Счастливые улеглись спать. Родители же решили обмыть покупки — без этого никак.
Проснулись девчата от дыма. Едкого. Удушливого. Забежали на кухню: на полу спал отчим, а в печке догорали остатки пальто…
Но сказать некому, да и пожаловаться тоже. Опохмелившийся отчим рыдал на кухне, повторяя, как заведённый: «Обидно…» А потом тихонечко зашёл в туалет, соорудил петлю и всунул в неё свою буйную голову.
Девочки уже стояли на пороге, одетые в старые пальтишки. Хотели выйти из дома пораньше, чтобы завести братика в сад и наконец-то побыть наедине с собой. А потом окунуться в школьную жизнь, переключиться и ни о чём не думать. Просто жить, надеясь, что всё это временно и всё можно изменить. Надо только потерпеть.
Мать спала, не собираясь на работу. Это уже было уже не в первый раз. И сколько ещё ей это будут прощать?
Жалели, не выгоняли. А она каждый раз после очередного загула работала на износ, никому не отказывала, всем угождала. Чувствовала свою вину. И пела теперь Шура не во весь голос, как раньше. А потихонечку. Бубня себе под нос.
Девчонок насторожил странный храп, доносившийся из туалета. Манька, ещё не понимая случившегося, резко распахнула дверь и, увидев дергающегося в конвульсиях отчима, закричала: «Людочка, неси скорее, нож — он повесился!»
Предыдущая глава 1:
Следующая глава 3:
Продолжение следует...