Я знал этого человека с детства, мы жили в одном подъезде. Он был весьма приметной личностью в нашем районе: все видели, что он сумасшедший. Звали его Саша, просто Саша, без всякого отчества. Жил он с матерью, отец давно умер. Наверное, они перебивались кое-как, потому что у него на все времена был только один костюм — синий, с потёртыми локтями и вытянутыми коленями, и домой его мать несла в авоське булку хлеба да пакет молока. Понимаете, у неё очень редко выглядывали из сумки куриные лапы или хвостик от палки колбасы, лишь хлеб и молоко. Может быть, у них сейчас к лучшему переменилось, я надеюсь на это.
Саша был тихим безобидным шизофреником. Ходил себе туда-сюда возле дома, ни с кем не разговаривал, ни к кому не приставал. Издалека — обычный мужчина, ещё молодой, но вот вблизи становилось понятно, что он ненормальный: в глазах что-то такое было, отрешённость полная. Ребятня пробовала его дразнить, но быстро прекращала: он никак не реагировал, даже голову не поворачивал, ходил туда-сюда — и всё. Иногда Сашина мать — задёрганная и крикливая — за что-то ругала сына, но он не слушал и смотрел в сторону так, как будто её вовсе не существовало. О чём он думал, никто не знал, да и в принципе это никого не интересовало. И так бы я и запомнил его, как обычного психбольного, если б не одна история.
Переехала в наш дом, в соседний подъезд, семья: муж с женой, очень интеллигентные люди. Работали оба врачами в одной больнице. Когда они вместе через двор шли под руку, все оборачивались, и я тоже: очень уж замечательная пара, глаз не оторвёшь. Он — высокий, приятный, с бородкой, а она так и вовсе красавица. Знаете, некоторые, возможно, сказали бы, что она слишком жгучая брюнетка и всякое такое, но если её разглядеть как следует, то все бы согласились со мной. Её хотелось назвать Ангелиной или Ариадной, ей очень бы пошло, но она оказалась скромной Елизаветой Андреевной. Они хорошо жили, дружно, везде вместе. После дождя у их подъезда появлялась здоровенная лужа, Елизавету Андреевну муж через неё на руках переносил, чтобы ноги не замочила. Другие по бордюру обходили, а он её — на руках. Несколько лет они в нашем доме прожили, а потом случилось несчастье: муж Елизаветы Андреевны утонул. Купался на речке вместе с друзьями, заплыл далеко, а назад не смог: с сердцем что-то, не спасли его, не успели. На неё страшно стало смотреть: почернела, ссутулилась, постарела вмиг. Жалко было и его, и Елизавету Андреевну, очень жалко. Раньше после дождя её муж на руках переносил, а теперь она стала как все — по бордюру. Неловко у неё это выходило.
Но как-то я заметил: возле их подъезда кто-то стал кирпичи так складывать, что по ним легко пройти можно было, типа мосточков. А потом я увидел, как Саша это делает, и понял, что для Елизаветы Андреевны. Догадался, ибо, когда она мимо проходила, лицо его на мгновение менялось, и отрешённость исчезала. Я тогда (вот же дурак малолетний!) подколоть его решил, подошёл, когда он кирпич устанавливал, и спросил:
— Это ты, Саша, для кого стараешься?
Он молчал, под ноги смотрел. Я не унимался:
— Ты ведь не здесь живёшь. Наверное, ты просто в Елизавету Андреевну втюрился…
Саша покраснел, развернулся и ушёл домой. Несколько дней не выходил, думал, верно, что разболтаю всем, но я никому ни слова, да и на кирпичи эти, кроме меня, и внимания никто не обратил. Подумаешь, кирпичи в луже. А если и обратили, то решили: что с него, шизика, возьмёшь, плещется себе, как маленький.
Столько времени минуло, а я всё не могу этого забыть. Врезалось в память — и всё тут! Понимаете, ведь Саша знал, что никогда Елизавета Андреевна на него не посмотрит как на мужчину, никогда. Он и не претендовал ни на что, он даже не посмел ей хоть раз шепнуть «люблю», он не мог цветы подарить, не имел права её коснуться. Он даже — я это хорошо помню — ей вслед не смотрел, боялся осквернить любым вмешательством. Всё, что он себе позволил, — это строить в грязной луже возле подъезда красную дорожку из кирпичей. Тащил их со стройки, десять — двенадцать штук. Мы кирпичи растаскивали: ворота для футбола ими обозначали или печку делали, чтобы картошку печь, а Саша снова приносил после каждого дождя. Этот больной человек понимал: это всё, что он может для неё сделать, и это единственное, что она может принять, только это выражение любви.
Потом они с матерью уехали в Ростов, родственники у них там были. Перед отъездом Саша ходил взад-вперёд вдоль дома и всё глядел на небо. Погода стояла ясная, безоблачная, ни тучки. Я понимал, что он ждёт дождя, чтобы в последний раз проложить кирпичную дорожку для той, которую более не увидит. Дождь так и не пошёл, но он всё равно принёс и установил кирпичи на сухом асфальте. Знаете, у меня — ещё сопливого пацана — сердце разрывалось, я смотреть не мог, как он это делал. И всё, они уехали.
Что-то у меня в тот момент в голове щёлкнуло, потому что я теперь всю свою жизнь измеряю силу любви одним простым способом. Вот каким: хочу я для этой женщины кирпичи в лужах наставить, чтобы она ноги не замочила, или не хочу. Пока у меня такого желания не возникло, и, самое страшное, подозреваю, что и не появится уже. Глупо, наверное, но я всё чаще себя спрашиваю: «А может быть, Саша более счастлив, чем я, несмотря на болезнь?» Но каждый раз, проходя под арками домов мимо чужих подъездов и видя кирпичи в лужах, я продолжаю верить в то, что их принесли для возлюбленных. Я хочу верить в это.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Александра Каменёк
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru