Алла нашла чек в кармане его пиджака в среду утром. Мятый, почти стертый, но цифры читались: 8 500 рублей, «Л'Этуаль», мужской парфюм Dior Sauvage.
Виталий не пользовался парфюмом никогда. За двадцать восемь лет ни разу. Знал, что у меня от запаха мужского парфюма голова начинает болеть. А он покупает за восемь с половиной тысяч.
Чек был датирован вчерашним числом.
Вчера он вернулся в девять вечера. Сказал что совещание затянулось. Поужинал молча, ушел в душ. Алла тогда ничего не почувствовала. А утром, засовывая пиджак в стиральную машину, нашарила в кармане эту бумажку.
Села на пол прямо у ванной. Восемь с половиной тысяч. На духи. Для кого?
Руки сами набрали номер Лены.
— Лен, ты как узнала про своего? Ну, про Сергея тогда, когда он...
— Интуиция, — перебила подруга. — Алл, у тебя что?
— Не знаю. Наверное, ничего.
— Так не бывает. Либо знаешь, либо не знаешь. Рассказывай.
Алла рассказала. Про чек. Про то, что Виталий последние два месяца будто подменили. Приходит поздно, в телефоне сидит круглосуточно, ночью встает, выходит в коридор говорить, чтобы она не слышала. Пароль на смартфоне сменил. Раньше был день рождения Насти. Теперь не подходит.
— Слушай, — Лена помолчала. — А он похудел? Лицо не осунулось?
— При чем тут это?
— Просто спрашиваю. Странно все. Не похоже на классическую измену.
— Почему?
— Мужики, когда заводят бабу, обычно расцветают. Веселые, бодрые, даже молодеют. А твой какой?
Алла задумалась. Виталий действительно выглядел неважно. Осунулся, под глазами залегли фиолетовые тени. Стал меньше есть. Позавчера она приготовила его любимые котлеты, он съел половину, сказал: наелся.
— Может, устал просто, — предположила она. — Работа, возраст...
— Может, — не согласилась Лена. — А может, проследи за ним. Хотя бы один раз. Узнаешь наверняка.
Следить за мужем. Господи, до чего докатилась.
Но в пятницу, когда Виталий сказал: «Задержусь на работе, начальство требует доделать отчет», — Алла кивнула, подождала десять минут и вышла следом.
Его «Ларгус» стоял на парковке возле подъезда. Она села в свою «Гранту», припаркованную через два ряда, и замерла. Сердце колотилось так, что казалось, весь салон трясется.
Алла поехала за ним.
Никогда в жизни не следила ни за кем. В кино это выглядит просто, а на деле руки трясутся, дыхание сбивается, постоянно боишься, что заметит. Виталий свернул на Первомайскую, потом на объездную. Алла держалась в двух машинах позади. На светофоре чуть не проехала на красный, лишь бы не отстать.
Через полчаса он остановился возле серого девятиэтажного здания на окраине. Алла притормозила в сотне метров, заглушила мотор. Виталий вышел, оглянулся — она пригнулась, — и зашел внутрь.
Здание было жилое. Обычная панельная многоэтажка, облупившаяся штукатурка, детская площадка с ржавыми качелями. Ничего примечательного.
Алла ждала. Десять минут, двадцать, сорок. В машине похолодало, она включила печку. Смотрела на подъезд, не мигая.
Через час пятнадцать минут Виталий вышел. И не один.
Рядом шла женщина. Молодая, лет тридцати, в белой дутой куртке, светлые волосы распущены. Красивая. Они стояли у подъезда, разговаривали. Виталий что-то объяснял, жестикулировал. Женщина кивала. Потом он обнял ее. Просто обнял, но Алле этого хватило.
Все. Конец.
Она завела машину и уехала, не дожидаясь, пока он сядет в «Ларгус». Дома рухнула на диван и просто лежала, уставившись в потолок. Никаких слез. Просто пустота.
Виталий вернулся в половине десятого.
— Привет, — бросил он устало и прошел на кухню.
Алла молчала. Встала, пошла следом. Он наливал себе воду из фильтра, стоял спиной к ней.
— Где был? — спросила она.
— Говорил же, на работе.
— Ври еще.
Он обернулся. Лицо растерянное, виноватое.
— Алл, я не...
— Заткнись. Видела тебя. С той, блондинкой. На Маяковке, возле девятиэтажки.
Он побелел. Стакан чуть не выпал из рук.
— Ты следила?
— А что мне оставалось? Ты месяц как чужой. Молчишь, врешь, прячешься. Духи за девять тысяч покупаешь, пароли меняешь. Я идиотка, да?
— Нет, ты не понимаешь...
— Понимаю все! — голос сорвался. — Двадцать восемь лет, Виталий. Двадцать восемь, блин, лет! И вот так?
Он шагнул к ней, но Алла отпрянула.
— Не подходи. Не смей. Скажи хоть, она кто? Коллега? Любовница? Случайная?
— Она... — он осекся. — Она врач.
— Врач, — Алла засмеялась истерически. — Ну конечно. Молодая, красивая врачиха. Романтика.
— Онколог, — выдохнул он. — Она онколог, Алла. Моя лечащий онколог.
Мир накренился.
— Что?
Виталий сел на стул. Прикрыл лицо ладонями.
— Рак легких. Четвертая стадия. Узнал в августе, когда проходил диспансеризацию. Думал, бронхит, а оказалось... Метастазы уже пошли в печень, лимфоузлы. Химия не дает результата. Врачи говорят что два месяца, максимум три.
Алла не верила. Не могла поверить. Смотрела на мужа, на его ссутулившиеся плечи, на дрожащие руки.
— Врешь. Прикрываешься. Чтобы я...
— У меня документы есть, — перебил он глухо. — Выписки, снимки. Хочешь, покажу? Вот, смотри.
Он достал из кармана куртки смятый конверт. Вытащил несколько листов. Протянул ей.
Алла взяла. Медицинская выписка, печати, подписи, штампы. «Диагноз: рак правого легкого, IV стадия. Прогноз неблагоприятный». Дата 12 августа. Почти три месяца назад.
— Почему молчал? — прошептала она.
— Не знаю. Не мог сказать. Думал скажу, и все рухнет. Ты начнешь плакать, метаться, детей вызовешь. Все начнут жалеть, причитать. А я хотел... просто пожить. Нормально. Как будто ничего не случилось.
— Парфюм зачем?
— Больничный запах убрать. Я в зеркало смотрю и вижу покойника. Думал, хоть запах другой будет, может, не так страшно.
Алла опустилась на пол рядом с ним. Листы выпали из рук.
— Господи, Витя. Господи.
Они сидели на холодной кухонной плитке, прислонившись друг к другу. За окном шумели машины, кто-то хлопал дверью в подъезде, сосед сверху включил телевизор — орала реклама.
— Настю и Димку знают? — спросила Алла.
— Нет. Не говорил. Думал, не надо. Зачем им знать раньше времени?
— Дурак ты, — она взяла его руку. — Конченный дурак.
— Знаю.
Они помолчали.
— А эта врач... она что, домой к тебе ездит?
— Это не ее дом. Там... знакомый живет. Старый друг еще с института. Он тоже болел, рак желудка. Пять лет назад. Выжил. Я к нему иногда заезжаю. Поговорить. Он единственный понимает, каково это. А она... врач, да. Раз в неделю встречаемся, корректирует лечение. Она молодец, правда. Старается, хотя понимает, что бесполезно.
Алла кивнула. Внутри все онемело.
— Сколько у нас времени?
— Врачи говорят до Нового года. Может, чуть дольше, если повезет. Может, меньше.
— Два месяца.
— Два месяца.
Она посмотрела на него. На седину, на морщины, на впалые щеки. Вспомнила его молодым. Как он на руках ее носил через порог их первой комнаты в общаге. Как плакал, когда Димка родился. Как пел пьяные песни на юбилее. Как храпел по ночам, и она толкала его в бок, ругалась, а он бормотал: «Не храплю я, не храплю».
— Прости меня, — сказал Виталий. — За все. За то, что скрывал. За то, что умираю. За то, что оставляю тебя одну.
— Заткнись, — она притянула его к себе. — Молчи уже. Просто молчи.
Он обнял ее. Они сидели на полу, и Алла чувствовала, как он дрожит. Или это она дрожала. Или оба сразу.
Потом она спросила:
— А если я скажу, что не отпущу? Что будем бороться до конца, врачей искать, клиники, лечение?
— Скажу, что бесполезно. Все уже перепробовал.
— А если я все равно буду настаивать?
Он усмехнулся. Слабо, но усмехнулся.
— Тогда придется соглашаться. Ты же упрямая.
— Ага. Упрямая.
Они встали. Виталий пошел в ванную, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Алла подошла сзади, обняла его.
— Знаешь, о чем я думаю? — сказала она. — Что мы так мало говорили. Последние годы. Все быт, работа, внуки, деньги. А про важное никогда. Когда ты меня последний раз любимой называл?
— Не помню, — признался он. — Давно.
— Вот именно. А я тебя любимым когда звала?
— Тоже давно.
Она развернула его к себе. Посмотрела в серые, усталые, больные глаза.
— Я тебя люблю, дурак ты этакий. Слышишь? Люблю. Всегда любила.
— И я тебя, — ответил он. — Всегда.
— Вот и не умирай.
— Постараюсь.
Они стояли в ванной, под желтым светом лампы, которая мигала уже год, и все никак руки не доходили поменять. И Алла понимала, что не поменяет. Пусть мигает. Пусть будет как есть.
Ночью она не спала. Лежала рядом с Виталием, слушала его дыхание. Неровное, с хрипами. Он спал беспокойно, ворочался, что-то бормотал во сне.
Алла думала о том, что они еще успеют. Два месяца, три не важно. Главное, что теперь она знает. Не будет молчания, недосказанности, тайн. Скажет ему все, что не сказала за двадцать восемь лет. И он скажет. Они успеют.
Обязательно успеют.
Или нет?
Виталий застонал во сне, сжал кулаки. Алла прижалась к нему, погладила по волосам.
— Тише, — прошептала она. — Я здесь. Никуда не денусь.
Он успокоился. Дыхание выровнялось.
А Алла лежала в темноте и думала, что ответ на ее вопрос она узнает очень скоро.
Слишком скоро.
❤️👍Благодарю, что дочитали до конца.