Никакого уважения к профессии. Ни к одной. Ни к ветеринарам, ни к врачам, ни к следователям. Потому что если бы уважение было — собака бы не хромала избирательно. А она хромает. Только когда кто-то смотрит.
— Пётр, у нас срочно! Он лапу тянет! — задыхалась Лариса, та самая, что носит куртку на овчине даже в мае и зовёт пса сыном.
— Какую?
— Ну я ж не ветеринар! Лапу!
Пёс, по кличке Кешью, стоял возле неё, как по учебнику: уши вниз, глаза вверх, лапа — то правая, то левая, по ситуации. Смотрит — прихрамывает. Отвлекаешься — забыл, на какую хромать, топает всеми четырьмя, как лось по болоту.
— Он у вас давно так?
— Сегодня утром увидела. Подошёл, вздохнул, и лапу поджал. Прямо как мой бывший: тот тоже сначала жалелся, а потом выяснялось — хотел, чтобы бутерброд сделали.
Я присел рядом с Кешью. Он тут же драматично заскулил и вытянул лапу вперёд, как будто я его сейчас оперировать собирался без наркоза.
— Болит, да? — спросил я.
Он закатил глаза. Покачнулся. Чуть не упал. Смертельно, понимаете? У собаки — Оскар.
Я провёл по лапе, ни дёрнулся, ни пискнул. Потом перешёл на другую. Та же история. Ноль реакции. Только взгляд — как у Жанны д’Арк, которую предали на костре.
— Лариса, — говорю, — давайте честно. Он у вас что, сыр ест?
Она вздрогнула.
— Ну… иногда. Любит. Гауду особенно. А что?
— А то, — говорю, — что он явно выторговывает себе порцию. Это не лапа болит. Это театр.
Она замялась.
— Но он хромает!
— А вы его как лечили?
— Ну… Я сначала массаж делала. Потом компресс из капусты.
— Из капусты?
— У бабушки в деревне так лечили всё. Даже бабушку.
Кешью в этот момент изобразил судорогу. Очень удобно: при слове «капуста».
Я вздохнул, достал из холодильника угощение (на случай пациентов-манипуляторов, держу нарезку), отрезал кусочек сыра. Кешью внезапно распрямился.
— Ага, — говорю. — Лапа, значит, уже не болит?
Он подошёл, как будто ничего не случилось, вальяжно, с лёгким перекатом на бедро. Получил сыр. Потом — ещё один кусочек. А после сел, глядя в глаза: «А если я снова лапу подожму, будет ещё?»
— У вас, Лариса, собака не травмирована. У вас собака — артист.
Она покраснела.
— Ну не могу я… Он такой выразительный. Я думала — может, это у него на фоне стресса. Мы же в выходные ездили в гости к теще. Там кот.
— Ага, и сыр.
— И сыр…
С тех пор, как правда про сыр вышла наружу, я стал наблюдать за Кешью с особенным интересом. Это был не просто пациент — это был мастер перевоплощения. Станиславский бы завещал ему дом и фамилию.
— Ну, как лапа? — спросил я Ларису через пару дней, встретив на улице.
— А вы знаете… всё как-то странно.
— В смысле?
— Дома — здоров. На улице — хромает. В лифте — танцует. Возле моего начальника — умирает.
Я присмотрелся. Кешью действительно прихрамывал. На правую. Или на левую. Или на какую вспомнит.
— Вы уверены, что он не…
— Я уже тоже не уверена ни в чём. Иногда мне кажется, он меня проверяет на внушаемость.
А вечером она прислала видео. На записи — Кешью поднимается по лестнице, будто ему предстоит вручение премии: тяжело, благородно, с лицом страдальца. На площадке перед дверью — увидел, что его снимают. И всё, пошёл бодро, чуть не пританцовывая.
Я переслал видео коллеге, поведенческому ветеринару. Она ответила:
«Это симулянт. Сто процентов. Но талантливый».
Через день после этого Лариса привела его снова.
— Пётр, я не могу больше. Он теперь начал хромать у холодильника.
— Ну, бывает.
— И выть.
— Это уже почти мюзикл.
— И он лапой открывает дверцу! Поняли, да? И смотрит, куда я сыр убрала. А если не даю — ложится, глаза закатывает и… хрипит.
Я прижал уши.
— Вы хрип слышали?
— Да! И я испугалась. Думала — всё, отъелся и умирает. А он — вуаля! — подскочил, когда услышал, как я нож достаю, чтобы сыр нарезать.
На приёме Кешью сидел с видом: «Я не знаю этих людей. Я здесь случайно». Лапы — здоровы. Шерсть — лоснится. Психика — крепче, чем у меня.
— Знаете, — говорю, — он манипулирует.
— Но почему?
— Потому что вы ведётесь.
— А если он правда болеет?
— Тогда он гений. Потому что его болезнь включается строго по графику — после шести вечера, перед ужином, и только при свидетелях.
Мы сели втроём: я, Лариса и этот пушистый Шекспир.
— Кешью, — говорю строго, — прекрати.
Он посмотрел на меня с укором. Медленно поджал лапу.
— Видите? — прошептала Лариса.
— Подождите.
Я достал сыр.
Он выпрямился. Морда просветлела. Лапа «зажила».
— А если не дать? — спросила она.
— Сейчас покажем.
Я убрал сыр обратно. Кешью сначала замер. Потом… сел и зарычал.
— Что это?
— Шантаж, — сказал я. — Лёгкая форма. Сейчас будет «Старик и море» в исполнении пса. Или «Леонардо ДиКаприо, замерзающий в дверях».
Кешью упал. Как будто бездыханный. Глаза приоткрыты. Случайный прохожий решил бы — бедняга погиб. Только хвост выдал. Подёргивался в такт холодильнику.
Я рассмеялся.
— Всё, Лариса. Надо принимать меры.