Павел Андреевич приехал на дачу в середине мая, когда город стал невыносим. Не жара, нет. Невыносимой стала сама жизнь, похожая на заевшую пластинку: офис, пробки, электронные письма, которые никогда не кончаются, и глухое, сосущее чувство, что где-то на пути он свернул не туда. Ему было сорок восемь, и поворот этот случился так давно, что обратной дороги уже не разглядеть.
Хотелось просто отдохнуть от городской суеты и хотя бы немного забыться.
Дача, доставшаяся от отца, встретила его запахом сухой древесины, пыли и чего-то неуловимо родного — запахом детства. Он приехал сюда не отдыхать, а разбирать. Мать наконец согласилась продать участок.
«Зачем он нам, Паша? Только силы тянет», — сказала она по телефону, и он не стал спорить.
Разбор начался с чердака — этого пыльного мавзолея ушедшей эпохи. Старые журналы «Наука и жизнь», ёлочные игрушки в картонной коробке, сломанные лыжи, банки с закаменевшим вареньем. И в самом дальнем углу, под ворохом пожелтевших газет, он. Радиоприёмник «VEF Spidola 232».
Тяжелый, в корпусе из черного пластика, с серебристой решеткой динамика и большим колесом настройки. Павел помнил, как отец, инженер-акустик, крутил эту ручку вечерами, и сквозь треск и шипение прорывались голоса из Праги, Лондона, Пекина. Это казалось магией.
Он снёс приёмник вниз, протёр влажной тряпкой. Шнур питания был цел. Движимый внезапным порывом ностальгии, Павел воткнул вилку в розетку. Секундная тишина, потом изнутри корпуса полился теплый желтый свет, и большой зеленый глазок индикатора настройки загорелся, как одинокий светлячок в сумерках веранды. Из динамика донеслось ровное, убаюкивающее шипение.
Павел медленно повернул ручку настройки. Шкала, подсвеченная изнутри, поплыла, отмечая города, которых уже нет на картах: Ленинград, Свердловск, Горький. Привычное «Маяк», «Радио России»… Всё как обычно. Он уже собирался выключить, как вдруг сквозь помехи пробился чистый, торжественный голос диктора с безупречной ленинградской дикцией.
«…и мы повторяем главное сообщение часа. Сегодня, в 14:00 по всемирному координированному времени, объединенный советско-американский экипаж корабля «Красная Заря» совершил успешную посадку в Долине Маринер на Марсе. Первым на поверхность красной планеты ступил командир экипажа, Герой Всемирного Совета Народных Республик, товарищ Сергей Королёв-младший!»
Павел замер. Королёв-младший? Какой ещё Всемирный Совет? Он покрутил ручку. Станция исчезла, сменившись треском. «Розыгрыш какой-то, — подумал он. — Интернет-радио, пираты балуются». Он поймал знакомую волну, где крутили хиты девяностых, и попытался забыть о странной передаче.
Но ночью он не мог уснуть. Мысль о голосе из приёмника не давала покоя. Он снова спустился на веранду. Приёмник тихо гудел в темноте. Павел снова взялся за ручку настройки, на этот раз медленнее, вдумчивее.
И мир раскололся.
Сначала была музыка. Невероятно знакомая и в то же время совершенно новая. Гитарный рифф, который мог написать только Харрисон, бас-линия, пульсирующая в стиле Маккартни, и два голоса, сплетенные в гармонии, которую нельзя было спутать ни с чем.
«…и это была заглавная песня с нового альбома The Beatles «Tomorrow's Sun», который бьет все рекорды продаж! — весело проговорил диджей с британским акцентом. — А сейчас с нами на связи сэр Пол и сэр Джон. Ребята, как вам удалось снова всех удивить после почти шестидесяти лет на сцене?»
Павел сел на старый диван, чувствуя, как по спине бежит холодок. Джон. Они говорили с Джоном. Голос Леннона, чуть охрипший с годами, но такой же язвительный и живой, рассказывал анекдот про своих внуков. Павел слушал, оцепенев. Это не было записью. Это происходило сейчас. Где-то.
В ту ночь он не спал. Он стал исследователем, сталкером эфира. Он крутил ручку, и «Спидола» говорила с ним голосами из реальностей, которые свернули на других перекрестках истории. Он листал старые советские газеты и слушал.
То, что он слышал было не шуткой пиратов или радио спектаклем. Приёмник действительно ловил станции, которых нет в нашем мире. И тогда он вспомнил странные слова отца:
«Весь мир — это тысячи дорог. Оттого по какой мы пойдём сегодня зависит наше будущее. Не выйди я тогда из троллейбуса, который поломался, никогда бы не встретил твою мать».
Вот тревожный выпуск новостей на немецком языке. Голос диктора дрожал от напряжения, говоря о «хроно-стабилизационных мерах» и призывая граждан не покидать свои временные зоны. На заднем плане выли сирены.
Вот спокойная лекция на французском, где профессор философии рассуждал о моральных аспектах контакта с «соседними ветвями вероятностей». Он говорил об этом так, будто это было обыденностью, как прогноз погоды.
"Там знали о других мирах, но почему никто ничего не знает в нашем мире?"
Самым жутким был мир, откуда не доносилось ни слова. Только ровный, низкочастотный гул. И иногда, очень редко, на фоне этого гула раздавался одинокий, протяжный вой — нечеловеческий и полный тоски. Павел быстро уводил стрелку с этой частоты.
Он перестал разбирать чердак. Он перестал отвечать на звонки с работы и от матери. Дни и ночи он проводил у приёмника, делая пометки в старой школьной тетради. Мир победившего коммунизма, где не было интернета, но была всеобщая грамотность и покорение дальнего космоса. Мир вечной музыки, где гении не умирали молодыми. Мир, где столицей России был Нижний Новгород, а президент — первым лидером страны, вступившим на лунную базу России.
Каждый из этих миров был по-своему логичен. Он слушал их и думал о своей собственной жизни. О том, что его мир — тоже лишь один из вариантов. Вариант, где The Beatles распались, Гагарин погиб, а он, Павел Андреевич, стал не тем, кем мечтал в детстве. Он мечтал стать археологом, раскапывать древние города. А стал менеджером по продажам, раскапывающим только стопки коммерческих предложений.
Он начал ностальгировать не по своему прошлому, а по чужим настоящим. Ему казалось, что там, за тонкой мембраной реальности, жизнь была правильнее, полнее. Что там люди не совершали тех ошибок, которые совершил он и его поколение.
Однажды вечером, прокручивая шкалу в диапазоне коротких волн, он наткнулся на что-то новое. Не музыка, не новости. Просто разговор двух мужчин. Голоса были тихими, прерываемыми помехами. Один из них показался Павлу до боли знакомым.
«…я всё думаю, зря я тогда не согласился, — говорил голос. — Понимаешь, Коля, всю жизнь чертежи, кульманы, ГОСТы. А ведь звали в экспедицию. На Таймыр. Я ведь тогда геологией горел… А я побоялся. Жена, ты родился… Думал, надо быть серьёзным. А в итоге что? Всю жизнь будто не свою прожил. Надо было ехать».
Павел замер. Сердце заколотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Это был его отец. Андрей Николаевич. Он умер десять лет назад от инфаркта, так и не дожив до пенсии на своем конструкторском бюро. И говорил он со своим братом, дядей Колей, который тоже давно умер.
«Да ладно тебе, Андрюх, — отвечал второй голос. — Зато сына вырастил. Пашка у тебя вон какой толковый получился».
«Толковый-то толковый, — с горечью ответил голос отца. — Только я смотрю на него и боюсь, как бы он мою ошибку не повторил. Как бы не просидел всю жизнь над нелюбимым делом, боясь сделать шаг в сторону. Мечтал ведь о чём-то… Надо жить своей жизнью, Коля. Обязательно своей. Иначе потом, под конец, оглянешься, а там и не было ничего твоего».
Разговор затих, утонув в шипении.
Павел сидел не шевелясь. Слёзы текли по его щекам. Голос отца из мира, где он, возможно, сделал другой выбор, где он сожалел о своей нерешительности, прозвучал для Павла как завещание. Это было сказано не тому, другому Павлу. Это было сказано ему, здесь и сейчас.
Он смотрел на старый приёмник, на его светящийся зеленый глаз, который, казалось, видел его насквозь. Эта машина была не проклятием, не способом сбежать. Она была зеркалом. Зеркалом, отражающим бесконечное множество дорог, которые начинаются с одного-единственного выбора. И все эти миры, все эти голоса говорили об одном: не важно, какая реальность за окном, важно лишь то, что ты делаешь в своей.
На следующее утро Павел Андреевич проснулся с ясной головой. Он не стал включать приёмник. Он аккуратно свернул шнур и накрыл его старой отцовской курткой. Он поднялся на чердак и продолжил разбор. Но теперь он делал это не для продажи. Он делал это для себя. Он находил старые фотографии, свои детские рисунки, модели кораблей, которые они клеили с отцом.
Вечером он позвонил матери.
«Мам, я передумал. Давай не будем продавать дачу».
В трубке помолчали.
«Что так, сынок?»
«Тут… корни, мам. Я хочу кое-что здесь подремонтировать. И, знаешь, я, наверное, уволюсь».
«Господи, Паша, с ума сошёл? В твоём возрасте…»
«В самый раз, мам, — сказал он, глядя в окно на весенний сад. — В самый раз, чтобы начать жить своей жизнью. Всех денег не заработаешь».
Приёмник он оставил на чердаке до лучших времён. Может быть, когда-то он снова его послушает и узнает как сложилась жизнь в других реальностях. Но сначала ему нужно было изменить своё. Сделать верный выбор и прожить оставшиеся годы достойно, а не в беготне за договорами и контрактами.