Сегодняшний сон был таким мягким и тихим, что я почти поверила — вот она, настоящая жизнь. Мы с Глебом идём по осеннему парку, он держит меня за руку и что-то смешно рассказывает. Листья шуршат под ногами, и мир наконец-то кажется простым.
Я улыбаюсь, счастлива. Всё правильно. Всё на своих местах.
Но картинка вдруг дрожит.
Словно кто-то нажал «пауза» — и изображение начинает растворяться в воздухе, пиксель за пикселем.
— …ты с ума сошёл, полосатый псих! Она могла погибнуть!
— А что мне оставалось? Если бы я не исказил коридор, её бы уже не было. Скажи спасибо, что я её нашёл.
— Это не оправдание!
Голоса. Двое. До боли знакомых.
Я вынырнула из сна, как из-под толщи воды — хватая воздух, не понимая, где нахожусь. Всё плывёт. Голова кружится. Сердце колотится, словно только что бежала марафон. Первое, что я вижу — хаос. Квартира перевёрнута вверх дном. Зигзаг и Крабицкий бегают по комнате, спорят, будто мир рушится прямо сейчас.
— Она бы не выжила, если бы я не исказил реальность и не открыл Коридор вовремя! — выкрикивает Зигзаг.
— Она могла застрять навсегда, — холодно отвечает Крабицкий.
И вдруг в памяти всплывают его слова, сказанные когда-то:
«Коридор, в который вы попали, — не игрушка и не прихоть. Это универсальный инструмент. У него бесконечное количество назначений. Можно войти в чужую память, в историю мира, в собственное подсознание. Но главное — знать, какую дверь открывать. Ошибёшься — и можешь застрять навсегда»
— Зигзаг… Крабицкий… — слова едва сорвались с губ. — Что… происходит?
Они обернулись одновременно.
Зигзаг — растрёпанный, с глазами, в которых плясала паника.
Крабицкий — сухой, собранный, слишком спокойный. Но в этом спокойствии чувствовалась тревога размером со всю вселенную.
— Происходит то, что кто-то вмешался, — отрезал Крабицкий. — Когда ты в прошлый раз пыталась шагнуть к Исуарин-Ω и найти свою бабушку, кто-то исказил вектор намерения. Коридор был перенаправлен. В итоге мы все оказались в параллельном искажении. Словно выкинутые ненужные игрушки. Мы еле-еле тебя нашли.
— Ну да, ну да, — усмехнулся Зигзаг. — Кто-то даже не вспомнил, кто он на самом деле, правда Крабицкий.
— Это было не по моей воле, — резко отрезал тот, но взгляд его выдал стыд.
— Тогда прекрати и пойми уже, если бы я не забрал вас оттуда, — продолжил Зигзаг, — нас бы всех сейчас не было. Просто… не было. Это была пустая реальность без права на развитие и жизнь. Да как ты не понимаешь-то?! Там всё было обречено. И в 18:56 всё бы просто исчезло. У нее физически не было времени, чтобы во всем разобраться. Мы разрушили их план!
Я смотрела на них, словно в бреду.
— Как… не было? Как… исчезло? Что это значит? — меня накрывает паника, — но я ведь там жила. Вы были там, пусть и не в своей форме. Люди, библиотека, целый город… и Глеб. Где же тогда истина?
Зигзаг и Крабицкий переглянулись. В комнате стало странно тихо, как будто звук поглотил воздух.
Я сглотнула и села на кровати, обхватив колени.
— Тогда скажите мне… — голос сорвался. — Что это всё значит? Кто была та женщина в библиотеке? Что за Veil Metrics? Кто такой Стив Гроссман – он ведь не просто ответственный за Архив, так? Кто такой Глеб? … И где, чёрт побери, настоящая реальность??
— Библиотекарша — Хранительница Памяти, — начал Крабицкий. — Первая, кто научился открывать двери Коридора. Это она создала карту переходов между пластами реальностей и следила, чтобы никто не нарушал баланс.
— Да, сейчас она — якорь, проекция памяти, хранитель переходов, называй, как хочешь — добавил Зигзаг. — Она появляется только тогда, когда ты подходишь к нужному порогу. К примеру, в той реальности это была Библиотека, в которую ты вошла, и это действительно было не обычное здание. Это фрагмент Архива, спрятанный внутри человеческой памяти. Разговаривая с ней, ты разговаривала с частью собственной истории.
У меня пересохло во рту.
— То есть… её никогда не существовало? А Veil Metrics?
— Существовало всё, — сухо ответил Крабицкий. — Просто не так, как ты привыкла думать.
— Veil Metrics — всего лишь витрина корпорации, — продолжил Зигзаг. — За ней скрыта инфраструктура Совета, которая мониторит пересечения миров. Они работают с тем, что люди называют “данными”, но на самом деле это хроники реальностей. Там хранятся фрагменты всех возможных ветвей. Они моделируют, исследуют и — иногда — подменяют.
— Подменяют?... – вырвалось у меня
— Иногда ветвь проще заменить, чем чинить. – Постарался объяснить Зигзаг.
— Иногда – выгоднее. – Констатировал Крабицкий.
Я вздрогнула.
— Стив Гроссман — координатор, — сказал Крабицкий. — Он был учеником Хранительницы Памяти, но решил, что знание не должно принадлежать одному. Стив хотел превратить Коридор в инструмент власти. Что, собственно, у него и получилось, как мы видим.
— Кроме того, сейчас он тот, кто управляет проектами, связанными с Исуарин-Ω. — вмешался Зигзаг. — Он уже частично растворён в слое намерений. Его присутствие меняет восприятие самой реальности. Поэтому его взгляд такой холодный — он видит больше, чем обычные люди. Его задача — не дать никому добраться до ядра Архива.
— А Глеб…— резко вырвалось у меня, — Он настоящий? Или тоже всего лишь проекция?
— Глеб… сложный случай, — задумчиво произнёс Крабицкий. — Он не просто брат Стива. Он ключ. Он связан с Исуарин-Ω напрямую. Его существование — узел, на котором завязаны десятки ветвей. Если он изменится — изменится всё.
Я вспомнила его глаза во сне — тёплые, спокойные. Тот миг, когда мир казался настоящим, светлым.
— А он… он знает об этом?
— Пока — нет. Или делает вид, что не знает. Это почти одно и то же.
— А моя Софа? Это похищение?
— Это скорее было извлечением, — сказал Крабицкий. — У Хранительницы Памяти был защитник — это как раз твоя Софа, — пояснил он. — Она хранила в себе то, что называется «первичный код» — первоисточник намерения, из которого можно построить любую ветвь. Совет решил, что ей нельзя оставаться в обычной реальности. Она ушла… или её увели. Это вопрос точки зрения.
Я прижала ладони к лицу.
— Значит, она жива?
— Определение “жива” зависит от реальности, в которой ты стоишь, — сухо ответил он.
— Вот тут начинается самое неприятное, — вмешался Зигзаг, его голос изменился. — Настоящей реальности не существует. Ни одной. Все они — как волны. Переплетаются, накладываются, усиливают друг друга или гасят. Все они реальны. И все — иллюзорны. Всё зависит от намерения.
— Тогда как… как мне отличить подлинное от поддельного? – я почти кричала.
— Никак, — сказал Зигзаг. — Только решив, что для тебя подлинно. Только выбрав.
Я замолчала. Это было хуже всего. Хуже, чем зеркала, сбои и архивы. Если нет ни одной настоящей реальности — то где искать свою? Если всё зависит от намерения — что будет, если моё намерение ошибочно?
— Но есть подсказка, — добавил Крабицкий. — Подлинной будет та, где твоя воля не искажена чужим намерением. Там, где решения — твои, а не навязанные. Это единственный критерий. Реальность не ищут. Её создают.
Я сижу и пишу это, дрожа от мысли, что, возможно, прямо сейчас кто-то смотрит на меня через стекло другого мира и записывает то же самое — только от своего лица.
Словно я не наблюдатель, а наблюдаемый. Словно кто-то склонился над страницей моей жизни и изучает её под лупой. И, возможно, прямо сейчас решает — продолжится ли эта история…
В этот момент я почувствовала, как вся квартира задрожала от их откровений. Мое сознание качалось на границе сна и яви. Всё, что я когда-то считала прочным, начинало трескаться, как тонкий лёд под ногами. И я не знаю, провалюсь ли в следующий миг — или научусь ходить по воздуху.
P.S. Может быть, моя жизнь и правда состоит из кусочков чужих намерений и слоёв чьей-то памяти, но только я могу решить, что считать настоящим. Даже если всё вокруг рушится или дрожит под ногами, мой выбор — единственное, что не подвластно никаким сценаристам. Пока я выбираю — у меня есть шанс построить свой мир заново, даже из рассыпавшихся фрагментов.
