Сколько ни кружись дорога, а ноги сами приведут тебя к родным краям.
Я откинула капюшон и подняла глаза к небу. Дождь поутих, но тучи никуда не делись: плотная серая пелена обложила все от горизонта до горизонта. Затяжная непогода, как и всегда здесь на исходе первоцветня. Мне лучше заранее поискать ночлег, тем более в паре верст знакомое село. О комнате над трактиром и мечтать не стоит — вряд ли хозяин рискнет пустить магичку, а вот место на сеновале можно сторговать у какого-нибудь нелюбопытного старика. Все суше, чем в лесу.
В село я зашла смело. Много лет прошло, вряд ли кто из местных узнает во мне ту испуганную худую девчонку, которая только-только заневестилась. Сейчас они не рискнут выставить меня вон, но скандалов не хочется. Мне бы переночевать да харчей пополнить, а то сумка на плече стала угрожающе тощей.
Из-за непогоды все казалось вымершим. Какая тут посевная, если дождь дает лишь короткие передышки, а потом снова занимается и льет, превращая поля в болотную топь. Жители сидели по хатам, грели замерзшие бока у очагов. Не с кем переброситься парой слов, спросить насчет еды и крыши над головой.
Набухшие почки на деревьях все никак не лопались, им словно не хватало сил. Кое-где торчали голые ветви уже мертвых деревьев; я прощупала — пустые. Жизнь ушла из старых яблонь и слив. Такое я уже видела, в своем детстве. Затянувшаяся зима, заморозки, побившие пшеницу и плодовый цвет, и дожди, дожди. Плохие урожаи несколько лет подряд сделали наше село бедным, а людей — злыми.
Память — безразличный свидетель прошлого — подбрасывала мне воспоминания. Здесь я ходила девчонкой, пасла гусей. В этой канавке с ледяной водой они плескались летом. А в этих садах мы с другими детьми таскали еще зеленые яблоки и получали нагоняй от местного головы, но не боялись доброго старика.
Дорога, у околицы превратившаяся в широкую деревенскую улицу, привела меня к дверям трактира. С неба снова зарядили холодные капли, и я решила попытать удачи — авось завсегдатаи уже пропустили по кружечке и не будут цепляться к странствующей магичке.
В жарко натопленной комнате помещалось с десяток столов, за каждым обосновалась своя компания. Я бросила беглый взгляд в поисках свободного места и, не найдя, прошла к стойке, за которой меня уже поджидал хозяин.
— Чего изволит госпожа… ведьма? — зашептал трактирщик.
— Поесть чего-нибудь и комнату на ночь.
— Поесть-то соображу, но лучше вам тут не задерживаться. Сами видите, погода нас не балует, мужики обозленные. Как бы чего худого не вышло.
Я полезла в карман и молча положила на стойку несколько монет.
— Вы присаживайтесь, госпожа ведьма, присаживайтесь, вот вам табурет, — засуетился трактирщик. — Сейчас ужин подам. А насчет ночлега вы к моему зятю загляните, Лазко. Он вас устроит. Хата на краю той улицы будет, слева.
Я кивнула. Лазко мне помнился еще неженатым молодцем, тихим и добрым, как телок. Он был старше на несколько лет и уже не принимал участия в детских забавах. Но меня никогда не обижал.
Трактирщик удалился на кухню, а я скинула плащ и прошла к рукомойнику у входа. Посетители, прежде занятые своими разговорами, насторожились. Голоса стихли, опустевшие кружки были отставлены в сторону, и несколько внимательных сердитых взглядов следили за каждым моим действием.
— Ведьма, — прошелся шепот, и даже увлеченные беседой прервались на полуслове и обернулись на меня. — Ведьма!
Из-за ближайшего столика поднялся здоровенный мужик — не помню такого среди сельчан — и угрожающе навис надо мной.
— Шла бы ты отсюда, ведьма… Пока кости целы.
Я спокойно стряхнула воду с рук и, не удостоив здоровяка ответом, вернулась к стойке. Можно было устроить небольшое представление с ручными молниями, но есть хотелось сильнее, чем корчить из себя ярмарочного фокусника.
— Не слышишь, что ли, с тобой разговариваю! — сжала мое плечо мощная лапища, заставляя поморщиться от боли.
— Михал, не надо! — встрял вернувшийся в ту же секунду трактирщик. — Поест и уйдет. Что она, в конце концов, не человек?
— Не человек! Ведьма, — скривился здоровяк, словно жабу выплюнул. — Из-за таких, как она, у нас напасти! Сдохнем скоро ей на радость.
— Да как же из-за нее, она тут случайная гостья, — все пытался утихомирить его трактирщик. — Пришла и ушла, зла никому не сделает.
— Дурак ты старый, — ругнулся Михал, но отступил. Хватка на моем плече ослабла, а ноющая боль подсказывала, что теперь ждать синяков. — Сам еще лиха от нее поимеешь. Пиво давай неси!
Хозяин пробормотал что-то невнятное — то ли меня хотел успокоить, то ли себя — и пошел обносить гостей. Я пододвинула тарелку с дымящейся похлебкой и принялась за еду. Кто знает, когда еще мне доведется поесть горячего. От черствого хлеба и прогорклых орехов сил мало, а здесь мне лучше быть начеку. Столько лет… И ничего не изменилось.
После ужина я поблагодарила хозяина и покинула трактир под хор нетрезвых мужских голосов. Все это время я слышала недобрые шепотки и чувствовала себя как под прицелом арбалета. Несмотря на всю браваду, они боялись меня больше, чем я их, а страх, как известно, отлично разгоняется хмелем.
Дорогу к Лазку пришлось искать уже в темноте: сумерки упали на село быстро и незаметно. Нужный мне дом оказался побитой непогодой деревянной клетушкой с гнилой соломой на крыше — видно, дела у хозяина шли совсем плохо. Так что я без сожалений отсыпала медяков, с трудом узнавая в седоватом уставшем мужике статного белобрысого молодца.
— Не обижайтесь, госпожа ведьма, в хату пустить не могу. Сарайчик вон есть, в нем сухо, сенца можно взять для лежанки. Только прошу вас, утречком по тропинке через огород к лесу уходите. Сами понимаете...
Я согласно кивнула: меня клонило в сон, а на лучший ночлег и не рассчитывала. Из-за приоткрытой двери выглянула девочка лет восьми и тут же скрылась. На меня пахнуло чем-то ласковым и теплым, как будто ветер принес запах луговых цветов. Принес и тут же растворился.
В сарае и впрямь оказалось неплохо: ни вони, ни плесени. Старое сено подпрело, но для лежанки мне хватило пары сухих охапок. Я устроилась поудобнее и принялась ждать. Если я правильно поняла, то у меня точно будет гость.
Спустя полчаса дверь сарая тихонько скрипнула, и в едва светлеющем проеме я увидела маленькую фигурку. Запах медоносов стал сильнее.
— Не бойся, заходи, — прошептала я, и девочка тенью скользнула внутрь. Теперь даже тусклое ночное небо не давало света, и я зажгла на ладони огонек.
— Значит, вы и правда ведьма, — проговорила девочка, как завороженная глядя на простенькое колдовство.
— Правда ведьма, — согласилась я.
— И вы можете все-все на свете?
— Все не могу, но кое-что — да.
Внутри меня что-то дернулось, как струна на лютне. Я почувствовала к девочке невыразимую нежность — пусть она не мой ребенок, но одна из нас. Такая же, как я.
— Мне бы только мое дерево спасти. Это можете? Знаете, у нас обычай такой есть…
— Знаю, — кивнула я.
Когда рождается малыш, для него сажают дерево. Растет ребенок — растет и дерево. Оберегает, охраняет, силы дает.
— Моя яблонька засыхает. В том году едва цвела, завязи сбросила. А в этом даже листиков не будет, наверное… Тятька говорит: не плачь, а я боюсь. Вдруг вместе с ней я умру?
Девочка не сдержалась и заплакала, закрыв ладонями лицо. Я неловко погладила ее по голове, не находясь в словах. Нет, не она умрет вместе с деревом, а ее магия. Не знает дитя о своей силе, да и к лучшему — опасно это. Без магии жить тоже не мед — на ее место придет пустота, точить будет, горечью в воде отдаваться, холодом под ребрами бродить. Но раз я уловила в девочке силу, значит, и дерево еще не погибло.
— Слушай, — заговорила я, — как зовут тебя?
— Радка, — девочка утерла глаза кулачком и посмотрела на меня с надеждой.
— Вот что, Радка. Сделаешь, как я скажу. Попробуем яблоньку твою вылечить.
Свободной рукой я быстро расплела Радкину косу и вынула из волос ленту.
— Держи, теперь она заговоренная. Повяжешь ее на яблоньку, та и зацветет. Поняла? Но никому ни слова, что я тебя научила, а то беда будет. Скажешь — просто украсить захотелось.
— Все сделаю, — с жаром откликнулась Радка, прижимая к груди ленточку.
Петушиные крики поутру я пропустила мимо ушей — больно уж сладко спалось в сарае Лазка. А вот голоса со двора заставили меня проснуться окончательно. Я выскочила из сарая, попутно вытаскивая из волос застрявшие в них травинки и расправляя юбки. И тут же увидела причину шума.
Во дворе позади дома стояла молодая яблоня, сплошь усыпанная цветами. Посреди белого облака трепыхалась на ветру голубая лента.
— Госпожа ведьма, — подбежал ко мне встревоженный Лазко, — это вы подсобили?
— Нет, — честно ответила я, глядя ему в глаза. — Не моя работа.
— Так, а може, оно само? — не унимался он.
— Может и так, — кивнула я. Любое объяснение хорошо, если не ведет к Радке.
— Знаете что, госпожа ведьма, останьтесь у нас еще на денек!
Успокоенный моими словами, хозяин наконец улыбнулся, черты лица разгладились и напомнили мне прежнего Лазка — молодого, веселого.
— С удовольствием, — поклонилась я.
— Так может, и потрапезничаете с нами?
И тут я ничего не имела против. Овсяная каша из печи, в честь счастливого события сдобренная ложкой меда из хозяйских запасов, настроила меня на рабочий лад. Теперь у меня и впрямь есть повод задержаться тут подольше: кто знает, сколько еще магов среди детей и скольким нужна помощь.
После завтрака я отправилась на прогулку. Сегодня тучи разошлись, позволяя солнцу ненадолго задержаться на небосклоне. Дорожный плащ остался в доме у Лазка, его добродушная жена вызвалась заштопать прорехи. Да и без него было тепло; я подставляла открытые плечи солнечным лучам, позволяя им впитаться в тело. Магия переливалась у меня под кожей, я чувствовала, что сила пополняется, крепнет.
В честь хорошей погоды сельчане повылезали из хат и затеяли работу: кто правил покосившийся заборчик, кто вычищал курятник, кто нес перину на просушку. Казалось, все ожили, загудели, как пчелиный рой. Заезжая ведьма отвлекала их от трудов, нахально расхаживая по улице в ярко-синем платье — сразу видно, бездельница.
За прошедшие годы село местами разрослось, местами вымерло. У самой кромки леса, где в низинке стало топко, торчали остовы некогда крепких срубов. Их крыши провалились, стены поплыли от непогоды, а приличные бревна давно растаскали ушлые сельчане. Без хозяев, теплой печки и твердой руки все быстро пришло в негодность. Кто-то уехал пытать счастья в других провинциях: уезжали целыми семьями, с детьми, козами, поросятами, нехитрым скарбом — я еще застала эти времена. Тогда казалось, что от несчастий можно сбежать, найти щедрую, добрую землю. А кто-то из стариков умер, оставив дома без наследников.
Тут же, возле развалин, чернел круг выжженной земли. Я подошла ближе. Старое пепелище десять лет мыло дождем и снегом, присыпало пылью со степей. Зола посерела, выцвела, но ни одна травинка так и не пробилась на проклятом месте. Тут же белели, словно кости, обломки печи. Я прошла в самый центр и замерла. Тут был мой дом, а там, чуть поодаль, вишневое дерево, посаженное в день моего появления на свет. Сейчас из земли торчал обрубок — меня не просто выгнали из села за магию, меня лишили силы.
Я коснулась спрятанного под платьем талисмана. Маленький кусочек того дерева я сохранила и носила теперь на длинном шнурке у солнечного сплетения. Это все, что осталось у меня на память о доме и времени, когда природа прислушивалась к моим мольбам. Магия не оставила меня совсем: я годами приручала силу и училась заново договариваться с миром. Только вот помочь родным местам я больше не могла.
— Госпожа ведьма! — негромко окликнули меня.
Я на секунду замешкалась, утирая предательскую слезу, и повернулась на голос. Локтях в двадцати от меня стоял мужик и смущенно мял в руках шапку. Увидев жесткое выражение моего лица он совсем оробел.
— П-простите, госпожа ведьма…
— Что надобно? — недружелюбно откликнулась я. Не самое удачное время ты выбрал, мужик. Место — тем более. Топтать пепел моего дома… Только попробуй сунуться ко мне с просьбой!
— Говорят, вы можете разное. А мне ваша помощь нужна. Не откажете?
— Услуг не оказываю!
— Так за деньги!
— И за деньги нет.
Я почувствовала, как в груди горячеет, поднимается волна злости. Еще немного, и она накроет меня с головой.
— Мой сын, Кореж…
Волна схлынула, оставив тепло где-то под сердцем, где едва заметно царапал кожу кусочек дерева. У магички без дома и семьи есть только одна слабость…
— Веди.
Мужик оказался из приезжих, представился Стояном, сватом Лазка. Тот, похоже, на радостях разболтал другу о чудесно ожившей родовой яблоне. Хорошо, если только ему, а не всем соседям, а то отбою у меня от сельчан не будет. Но когда я зашла в хату, поняла, почему Лазко не держал язык за зубами.
Мальчишка чуть младше Радки лежал в развороченной постели. Сейчас он дремал, что-то бормоча сквозь беспокойный сон. Я коснулась его лба — горячий. Но это не поветрие, а лихорадка совсем другой природы. В комнате стоял запах гнилой соломы. Значит, время на исходе.
— Ему совсем худо, — угрюмо произнес Стоян.
— Вижу, — бросила я, осторожно водя ладонями по телу мальчика. — Его родовое дерево, оно живое?
— Нет, — промямлил вмиг побледневший мужик. — Срубили, бестолковое было, за все годы один пустоцвет.
— Плохо, — откликнулась я и прикусила губу в раздумье. Со смертью дерева магия не оставила мальчишку, а забродила в нем и теперь медленно убивает. Такое бывает редко и только у сильных магов. Такому, как он, под силу защитить все село от неурожая и холода. А теперь…
— Так это ж суеверие, — бормотал Стоян, все сбивая меня с мысли. — Старая традиция… Неужто нельзя было…
— Покажите хоть, где росло.
Место было славное, теплое, на невысоком пригорке. Отсюда хорошо просматривался весь огород Стояна — большой по сравнению с наделами остальных сельчан. Молодую сливу срубили под корень. Я присела и разворошила траву. Рядом с потемневшим спилом пробивался маленький, не больше пяди, побег. Держится еще магия, держится и мальчишка. Только вот помочь я не могу, он сам должен.
— Значит так, — поднялась я и отряхнула руки, — останусь до утра у вас в доме. Кроме меня и Корежа, чтоб никого не было. Можете к свату уйти, можете в хлеву переночевать, мне без разницы. Но чтобы носу оттуда не казали. Будете подсматривать — навредите сыну. И тогда мне его не спасти. Поняли меня?
Судя по перепуганному лицу Стояна, он все понял.
Вся семья ушла из хаты еще засветло, даже прихватив с собой кошку. Против пушистой мурлыки я ничего не имела, но безутешная мать, прячущая лицо в носовом платке, старалась как можно точнее выполнить мои требования. И все просила поить водичкой беспамятного Корежа.
Я села возле кровати мальчишки и положила ему на лоб мокрую тряпицу. В разметавшихся светлых вихрах мне почудился знакомый образ. Совсем как Митка, василек мой в ржаном поле, друг мой неразлучный. Одной летней ночью мы с Миткой поцеловались, и он пообещался следующей весной посвататься ко мне.
Только не было следующей весны, той же осенью родительскую хату сожгли, а меня выбросили за околицу. Колдунья, пакостница, ведьма — самое ласковое, что я слышала в свой адрес. Помню крики Митки, рвущегося из рук своего отца, родителей, вмиг постаревших от горя — все они остались по ту сторону частокола. Спустя пару лет мне дошла весточка, что родители скончались, а про Митку я больше не слышала никогда. Сложись оно все иначе, сейчас бы мы нянчили своих детей.
Я задрала голову вверх, не позволяя слезам пролиться. Столько лет скитаний по дорогам, сиротская доля, путь без цели и поломанная магия — ничто не заставляло мое сердце надрываться как сейчас, в родном селе, при встрече с призраками прошлого.
Магия — удел избранных, но почему она избрала меня?
Я обняла ладонями безвольную руку мальчика и от самого солнечного сплетения пустила жизненную силу в его маленькое тело. Кореж — часть жизни этого места, и не в моей власти ему помочь. Но если на кончиках пальцев у меня бьется магия, и я творю небольшие, но чудеса, то почему бы мне самой не поверить в чудо? Эти мысли горели в моем сознании, повторялись по кругу, стучали в висках.
— Воды.
Не знаю, сколько прошло времени — мальчик открыл глаза, и я не сдержала счастливого вздоха. Он пил небольшими глотками, а я все не отпускала его руку, с замиранием сердца наблюдая, как возвращается румянец на его щеки. К закату Кореж уже мог сесть в кровати и знал, кто я такая и что тут делаю.
— Нам с тобой предстоит одно дело, — перевела я разговор к самому важному. — Если ты хочешь поправиться.
Лент Кореж не носил, потому мы аккуратно оторвали подол от его любимой рубахи. Для магии важна не форма, а содержание. Любая вещь, долго принадлежащая хозяину, впитывает его силу, и ее можно связать с источником — деревом.
Кореж был слишком слаб, чтобы идти, и я отнесла его на руках. При свете огонька на моей ладони он дрожащими пальцами завязал узел на ростке и мы вернулись в дом, не мешая творится чуду. Сон — уже спокойный, здоровый — сморил нас, и проснулись мы только утром от стука подметок по дощатому полу.
— Сыночка, родимый, — запричитала мать и привычно разразилась слезами.
Румяный Кореж висел на шее матери и смеялся, а Стоян топтался рядом, держа младшеньких за руки и не зная, как выразить свою радость. Я какое-то время наблюдала картину семейного счастья, а потом тихонько вышла из хаты. В воздухе витал запах свежей травы и сливового цвета.
За мной, аккуратно притворив дверь, вышел Стоян. Я не замечала его, вдыхая полнящийся ароматами травеня свежий воздух, пока он все так же застенчиво не позвал меня.
— Госпожа маг… Как благодарить вас, не знаю…
— Обещайте не трогать его дерево.
Мне всегда неловко от долгих речей и благодарностей, а все самое важное уже сделал Кореж — выжил. Большего мне и не нужно. Только объяснять это отцу не хочется, да и поймет ли?
— Обещаю! Знаете, вы нас всех спасли. Я уж думал все, конец семье нашей… Мы вместе-то почему? Горе у нас, считай, общее. Супружников потеряли и детей. У меня сын помер, когда я еще в Задрожках жил, по реке выше. И жена моя тоже дитя потеряла, первенца… Митку. Славный, говорит, парень был, взрослый уже. Кореж на него похож.
Горло перехватило, вишневая щепочка больно кольнула под сердцем, словно пронзила насквозь. Вот оно что… Митка… Не даром Кореж похож на него, он же ему брат единоутробный. А что же случилось с Миткой?
— Митка тоже из вас, магиков, оказался, — Стоян словно прочитал мои мысли. — Не было в нем силы от рождения, да взялась откуда-то. Маряна долго скрывала — тогда уже всех колдунов из села выгнали, — боялась за сына. Оберегала его. Да не уберегла. Молния его липку разбила, а спустя месяц и сам Митка сгорел от болезни, прямо как Кореж сейчас мучился. То-то мы испугались, думали, все уже…
Голос Стояна доносился до меня, как из бочки — тихо и гулко. Десять лет я хранила Миткину любовь, не зная, что с ним и где он. А сейчас как весточку от него получила и обещание любить вечно, как в ту летнюю ночь. Магия не берется из ничего — либо дана с рождения, либо любить надо так сильно и потерять, чтобы природа дар такой в утешение преподнесла.
— Пойду я, — пробормотала я и раскланялась со Стояном. Тот и деньги совал, и погостить у него предлагал, но я на все ответила отказом. Корежа от души спасала, а кров лучше разделю с тем, кто с самого начала с ведьмой дело иметь не побоялся.
Лазко настаивал, чтобы я перебралась ночевать в хату, но я не хотела. В сарае как-то привычнее, да и гости потянутся, не застесняются. А в том, что теперь Радка и Кореж растрезвонят друзьям про меня, сомнений не было.
Так и случилось. Ночами ко мне сначала по одному, потом группками потянулись дети. И у каждого я чувствовала зачатки магического дара — робкие, едва заметные. Магия снова поднимала голову в умирающем селе, коснувшись каждого ребенка младше десяти лет. Я учила их чувствовать свою силу и понимать ее, делать простые вещи и самое важное — лечить растения и животных. Родители поначалу, может, и не знали, что по ночам дети сбегают из дома, а потом, когда зацвели сады, а солнце просушило топкие поля и можно было начать долгожданную посевную, закрыли на все глаза. После череды неурожайных лет происходящее казалось благословением. Казалось, магию если не приняли, то хотя бы перестали преследовать. Пока в один из дней ко мне не заявился Михал.
Он смотрел на меня исподлобья и все никак не мог заговорить: открывал и закрывал рот, будто все слова казались ему недостаточно правильными. Я не торопила его, просто стояла, скрестив руки на груди и опершись о бревенчатую стену.
— Ты, значит, можешь разное.
— Могу.
— И чтобы росло все хорошо?
— Да.
— И чтоб урожай был?
— Тоже.
Я отвечала кратко, не желая помогать Михалу собраться с мыслями. Пусть он не причинил мне вреда — не считать же сошедшие уже с плеча синяки за увечье, — но такие, как он, выгнали меня когда-то из села, лишили крова и родителей.
— А мне помочь можешь?
— Не могу, — покачала я головой. Сущая правда: оба сына Михала пытались спасти хоть одно дерево в отцовском саду. Но магия не возвращает мертвое, только лечит живое.
— Не хочешь, значит… — Михал сделал шаг вперед и навис надо мной. — А я ведь с тобой по-хорошему…
Ударить он не решился. Может быть, вспомнил, что по обычаю на хозяйской территории гостью трогать нельзя. А может, услышал, как из хаты вышел Лазко и мягким шагом подошел к нам. Михал выплюнул грязное словечко в мой адрес и, не прощаясь с хозяином, ушел. Лазко только вздохнул.
— Не к добру это. Злобивый человек, мстить будет.
Тревожные предчувствия Лазка подтвердились очень скоро. Солнце едва достигло зенита, когда он нашел меня на кладбище и попросил вернуться в село.
— Госпожа маг… Там вас видеть хотят.
— Кто?
Я пристроила букетик полевых цветов у гладкого камня и провела рукой по выбитым на нем именам родителей.
— Все, госпожа маг. Они…
— Не надо, не говори. А то ругать себя потом будешь. Я знаю, чего они хотят.
Я поднялась и отряхнула с колен землю. Мы прошли мимо родного пепелища с белеющим, словно скелет диковинного зверя, остовом печи. Прошли по полям, лоснящимся густой травой. Прошли мимо садов, в которых теплым серпеневским вечером дети будут рвать яблоки — впервые за много лет. Прошли по улице, где в глубокой канавке, искрясь на солнце, текла чистая ледяная вода и плескалась гуси. Увенчанные шапками цветов ожившие деревья махали мне лентами с ветвей — желтыми, красными, голубыми. Лазко шел чуть за мной, но я слышала, как колотится его сердце, как каждый вздох сотрясает его грудь, грозясь перейти в рыдания.
На меня смотрели люди — недобро, подозрительно, злобно. Как и в первый вечер здесь, я слышала их голоса:
— Ведьма… Из-за нее все напасти… Ведьма! Не человек!
Я шла с высоко поднятой головой, смело глядя в глаза тем, кто осмеливался пересечься со мной взглядом. Вереница людей тянулась за нами, к площади у трактира. У стены я остановилась — меня там уже ждал Михал.
— Ну что, добрый народ! Мы собрались здесь, чтобы судить ведьму, — разлетелся по округе зычный голос Михала, заставляя всех примолкнуть. — Она пришла к нам без разрешения, жила с нами, ела с нами один хлеб. И чем отплатила?
Люди стояли, неловко переминаясь с ноги на ногу. Кто-то чесал затылок, кто-то ковырял землю ногой, не желая больше встречаться взглядом с проклятой ведьмой. Знакомые лица, те же, что прогоняли меня тогда, и новые.
— Впервые за много лет в наши края вернулось благословение. Зацвели сады, поля приняли семя, вместо дождей — солнце. Но вы не прогнали ее, и вот вам расплата. Она прокляла меня, прокляла и других, кто не отдал ей последние деньги. Или что она еще стребовала с вас, душу?
Я молчала, молчала и толпа. Никто не решался перебить Михала.
— У нас был шанс на урожайный год! Если бы не она… У меня погибло все, подчистую. А все потому, что я назвал вещи своими именами — ведьма и есть! Не место ей среди нас!
Словно в подтверждение его слов поднялся ветер, скинул шапки с мужиков и принялся рвать свежую листву.
— Видите, добрый народ? Что еще нужно, чтобы подтвердить ее вину?
— Что же ты хочешь от нас, Михал? — отозвался сельский голова, немолодой еще во времена моего детства, а теперь уже сморщенный старец.
— Суда над ведьмой, — рявкнул Михал. — Тварь должна получить по заслугам.
— Десять лет назад мы изгнали всех магиков из села, — откликнулся голова. — Тебя еще не было с нами, Михал. Мы изгнали их огнем и слезами, но сдается мне, не в колдовстве было дело. Без них стало только хуже.
Народ зашептался, зашумел.
— Все потому, что вы их просто изгнали, — не унимался Михал. — В моей деревне колдунов убивали!
— И что же ты, предлагаешь убить несчастную женщину? — осведомился голова.
— Если так решит народ, — кивнул Михал.
— Ведьма!
— Виновна!
— Убить ведьму!
Глядя на мрачное торжество на лице Михала, я ни секунды не сомневалась, что он все хорошенько спланировал. Он не единственный, чей сад погиб до последней былинки. Долго тянулась череда ненастных годов, не все выжило. Не все так глубоко пускает корни, как человек.
Толпа голосила и качалась, как штормовое море. Единичные выкрики стали подхватывать и другие, голоса крепли, вверх вскидывались кулаки. Взглядом я выхватила бледного Лазка, стоящего в паре шагов от меня, омытые молчаливыми слезами лица Стояна и его жены, матери Митки, мрачного, посеревшего, словно предгрозовое небо, трактирщика с полотенцем на плече. И детей — испуганных, робких, вцепившихся в подолы родительских одежек.
Я видела эту картину много раз. Иногда, как сейчас, я стояла перед озлобленной толпой, иногда видела себя со стороны — худую, грязную, с синяками на лице и руках девчонку, рыдающую на земле. И крики: “Прогнать! Прогнать ее!”. Видела много раз во снах и просыпалась в слезах. Но сейчас они нападают не на ребенка, едва понявшего, что у него есть дар. Я давно приручила свою магию и закалила характер. Сельчанам не выстоять против меня, но я не хочу жертв.
Небо предупреждающе громыхнуло. От солнечного дня не осталось и следа. Михал повернулся ко мне, — не знаю, хотел он увидеть следы раскаяния или страха, но я стояла с прежним безразличным видом, только ветер разметал мои волосы и играл полотном юбки — ярко-синее на сером. Кому цвет воды и жизни, кому мишень.
— Тебе есть что сказать, ведьма?
Я сделала шаг вперед и потянула за шнурок на шее. В руке оказался маленький кусочек дерева, красноватый и гладкий, отполированный временем.
— Знаете, что это? — обратилась я к толпе. — Часть моего родового дерева, которое вы срубили, когда изгнали меня. Помните? Когда сожгли мой дом, когда лишили родителей младшей дочери. Я не могу здесь подчинять природу. Ни вылечить, ни убить.
— Велинка, ты? — обрушилось на Лазка воспоминание, и он шагнул ко мне, заключая в объятия. — Как же я не узнал тебя, горемычную…
Толпа снова загудела, переговариваясь. Потянулись ко мне старые знакомые, но пробившийся вперед Стоян всех оттеснил назад.
— Вы, зайцево отродье… По второму разу чуть жизни магичку не лишили, а теперь ручкаться захотели? Прочь, прочь!
— Все в порядке, Стоян, не надо, — выскользнула я из объятий Лазка и повернулась к народу. — Я не держу на вас зла! Только…
— Только тебе все равно придется держать ответ, ведьма, — снова встрял Михал. — Почему все зацвело? Раз не твоих рук дело.
— Благословенный год, — пожала я плечами, выдерживая злобный взгляд здоровяка. Не говорить же, что его собственные сыновья вязали ленты в сельском яблоневом саду и шептали росткам заговоры в поле.
— Или тут есть еще один колдун, который решил, кому деньги грести, а кому с голоду умирать! А ну признавайся, ведьма!
Не успела я придумать резкий ответ, как ко мне хлынули дети. Радка, Кореж с младшим братом за руку, сыновья Михала и еще с десяток детей расцепили пальцы, оторвались от материнских юбок и прильнули ко мне, окружив плотным кольцом.
— Это мы сделали, — смело выкрикнула Радка, уперев руки в боки, как маленькая бойкая птичка наступая на плечистого Михала. — Что, нас хочешь убить? Тятька не позволит!
— И мы, — отлипли от меня Михальчата и повернулись к отцу. — Мы и наш сад оживить пытались, но не вышло, батька. Госпожа маг тут не виновата!
— Ах вы поганцы, — голос Михала срывался от негодования, — как посмели к ведьме таскаться! Напорю я вас!
Мальчишки ловко увернулись от грузного отца и спрятались ко мне за спину. Михала трясло от злости, но он не рискнул сделать в мою сторону даже шага.
— Не мешайте детям приходить ко мне, — мягко произнесла я, оборачиваясь к сельчанам. — У них дар, у каждого. В них ваше спасение.
В третий раз за день народ шумел, гомонил, ругался, смеялся и плакал. Они не повторят то зло, что причинили мне — даже Михал, ненавидящий магию, смирится перед своими детьми. Не выкосить дар в каждом ребенке. Растет целое поколение магов, которые вернут достаток и мир на свою землю.
Я незаметно закусывала губу, чтобы не расплакаться: десятки детских рук обнимали меня за шею, десятки голосов сыпали: “Тетя Велинка! Тетя Велинка!”. Я вернулась домой… Поплачу потом, в сарае. От счастья. А пока…
— Дети, вы непогоду призвали? Давайте-ка развеем тучи, пока ливень не побил посадки.
Тысячи ярких искр взвились над площадью, пропитав воздух ароматом полевых цветов и послегрозовой горчинки, и понеслись ввысь. Тучи сдулись, распластались по небу и серыми клочьями унеслись за горизонт. Замершее за ними солнце выглянуло на площадь и осветило лица сельчан. Столько лет сомнений и вины — все им отпущено ради нового шанса жить счастливо.
***
Поспевают рыжебокие яблоки, с поля доносится запах свежей соломы. Амбары полны зерна, а значит, сельчан ждет сытая зима и толстые кошельки. По весне справят не одну свадьбу, родятся детишки, отстроят новые хаты. Но это весной. А пока я, Радка и Кореж идем к месту, где все началось. Присыпанное доброй землей пепелище за лето заросло травой, появились ульи. А на месте срубленного дерева мы посадим молодую вишню. Радка думает, что тогда ко мне вернется сила родного места. Я не очень в это верю, но улыбаюсь и киваю ей.
В этом селе теперь достаточно магии. Они справятся. Будут каждый первоцветень украшать лентами деревья, вспоминая эту весну. Сеять пшеницу и шептать ей добрые слова — на удачу.
А меня ждет новая дорога.
Автор: Лана Савченко
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ