«Бессердечная мать», «кукушка», «поэтесса, променявшая дочерей на стихи» — какими только эпитетами не награждали Марину Цветаеву. В школьной программе и глянцевых биографиях ее образ часто рисуют в двух цветах: гениальная поэтесса и ужасная мать. В центре обвинений — трагическая история ее младшей дочери Ирины, умершей от голода в приюте.
Эта история стала удобным ярлыком, позволяющим вынести простой и быстрый вердикт. Но что если правда намного сложнее и страшнее, чем этот плоский миф? Что если мы осуждаем женщину, не зная, в каком аду она жила? Давайте отбросим предрассудки и попробуем не осуждать, а понять.
Эта статья — не попытка оправдания. Это попытка восстановить правду, опираясь на письма, дневники и свидетельства эпохи. Правду о матери, которая осталась одна с двумя детьми в ледяном, голодном, обезумевшем от Гражданской войны городе.
Идиллия с трещиной: истоки материнства
Чтобы понять драму Цветаевой-матери, нужно вернуться в ее собственное детство. Марина выросла в профессорской семье, где главным божеством было искусство. Ее мать, Мария Мейн, талантливая пианистка, видела в дочери продолжение своих несбывшихся музыкальных амбиций. Любовь была, но любовь требовательная, обусловленная талантом и успехами. Холодность, интеллектуальное давление, недостаток простой человеческой нежности — все это сформировало у Цветаевой собственное, очень сложное представление о материнстве.
В 1912 году она, юная и страстная, выходит замуж за Сергея Эфрона. Это не брак, а поэма, союз двух душ, «встреча на небесах» (из письма философу Василию Розанову от 7 марта 1914 года). В том же году у них рождается первая дочь — Ариадна (Аля). В ней Марина видит свое отражение, сказочного эльфа, гениального ребенка. Она заваливает ее книгами, стихами, мифами, общается с ней как со взрослой. Это любовь-обожание, любовь-восхищение, но в ней мало места для обычных детских потребностей.
Из дневника Марины Цветаевой:
«Феодосия, 12-го ноября 1913 г., вторник.
Меня она любит больше всех. Стоит мне только показаться, как она протягивает мне из кроватки обе лапы с криком «на!». От меня она идет только к Сереже, к няне — с злобным криком.
В общем она веселая, страшно живая, с великолепной памятью, лукавая, — вся какая-то сияющая.
Упряма, но как-то осмысленно,— и совсем не капризна».
Мир в семье кажется незыблемым, но в 1914 году начинается Первая мировая война. Сергей Эфрон, идеалист и патриот, уходит на фронт. Для Цветаевой это первый удар. Но настоящая катастрофа ждет впереди.
Дитя хаоса и голода
Апрель 1917 года. Россия на пороге Гражданской войны. В этот страшный переломный момент рождается вторая дочь — Ирина. Девочка с самого начала была полной противоположностью Але. Слабый, больной ребенок, родившийся в голодное и холодное время, во всем отставал от старшей сестры, к примеру, она начала позже ходить и разговаривать.
Многие исследователи, опираясь на письма Цветаевой и редкие заметки ее современников, утверждают, что девочка отставала в развитии. Якобы именно с этим связано отстраненное отношение Цветаевой ко второй дочери. Спорное утверждение, порождающее очередной миф: гениальная поэтесса не хотела признавать, что у нее родился ребенок с особенностями. Почему спорное? Потому что у нас нет прямых доказательств этого. Не будем забывать, что корректная диагностика неврологических и психологических отклонений в развитии детей появилась значительно позже. К тому же Ариадна Эфрон, хорошо помнившая младшую сестру, отрицала слухи о ее «неполноценности».
Также пишут, что Цветаева, привыкшая к яркой, интеллектуальной Але, не могла и не хотела принять Ирину. Это подтверждается ее письмами и дневниками, в которых сквозит откровенное, почти жестокое разочарование: «Ирина — она меня совсем не любит и не понимает... она просто животное». Это страшные слова. Но это и крик отчаяния женщины, чей мир рушится. Вскоре Сергей Эфрон уходит воевать за Белую армию. Связь с ним обрывается на долгие три года. Цветаева остается в красной, враждебной, голодной Москве одна. С двумя маленькими детьми. Одна из них — гениальная и «легкая» Аля, а вторая — больная, вечно кричащая Ирина.
Москва, 1919 год: хроники выживания на дне
Представьте себе Москву тех лет. Не уютную столицу с яркими огнями, а вымерзающий город. Отопления нет, дров тоже. Цветаева, аристократка духа, колола мебель, чтобы растопить печь-буржуйку. Еды нет. Совсем. Люди умирают от голода и тифа прямо на улицах.
Дневники и письма Цветаевой того периода — это не поэтические вывихи, а бухгалтерская книга выживания, полная отчаянных записей вроде: «Целый день на ногах, чтобы достать фунт хлеба, полфунта крупы...» (из письма А. В. Трухановой от 10 мая 1920 года), «...я осталась одна с двумя детьми... Ребенок плачет, а дать нечего…» (из письма к А. А. Тесковой от 13 мая 1922 года), «Жизнь — лавочка. Вчера — 2 селедки, 2 фунта овсянки, 20 яиц. Сегодня — 2 фунта овсянки, 1 фунт сахару. Все — для детей. Я — на черном хлебе и кипятке. Стихи — ни строчки» (из записной книжки М. И. Цветаевой).
Она была не просто бедна, она была на грани физического и психического истощения. Депрессия, вызванная неизвестной судьбой мужа и тотальной нищетой, пожирала ее изнутри. Поэзия в тот момент была не роскошью, а единственным способом сохранить рассудок, криком души, который не давал ей окончательно сломаться. Она писала по ночам, когда дети спали, в промерзшей комнате, при свете коптилки.
Я не хочу ни есть, ни пить, ни жить.
А так: руки скрестить — тихонько плыть
Глазами по пустому небосклону.
Ни за свободу я — ни против оной
— О, Господи! — не шевельну перстом.
Я не дышать хочу — руки крестом!
Декабрь 1919
Но как же родственники? Неужели они не могли хоть чем-то поддержать в это страшное время? Не будем забывать, что родители Цветаевой уже умерли (мать в 1906, отец ― в 1913 году). Отношения со сводной сестрой Валерией были давно разрушены, младшая сестра Анастасия живет в Феодосии, а брат Андрей ― еще сам студент.
Помощь Марине предлагали сестры мужа ― Елизавета и Вера. Известно, что Елизавета Яковлевна Эфрон (Лиля) в 1918 году забирала Ирину к себе на дачу. Она искренне привязалась к девочке и даже хотела ее оставить у себя, о чем написала Марине. В ответ поэтесса просто приехала и забрала дочь.
Если бы она настолько не любила Ирину и пыталась от нее избавиться, как часто пишут, неужели бы она не воспользовалась этим случаем? С другой стороны, также обвиняющей, есть возражения: Марина забрала дочь, чтобы не портить репутацию, но этим поступком она подписала дочери голодный приговор. В общем, куда ни посмотри, сплошные обвинения и подозрения в нечеловеческой жестокости. А могла ли мать сознательно подписать дочери приговор на голодную смерть? Это страшное обвинение. Давайте не будем забывать, что среди нас нет ясновидящих. Это мы читаем историю жизни поэтессы как раскрытую книгу, но мы там не были и не знаем, на что надеялась одинокая женщина с двумя детьми на руках.
Приют: отчаянная надежда, обернувшаяся трагедией
К зиме 1919 года ситуация стала критической. Дети опухали от голода. Аля, которая была сильнее, держалась, но Ирина угасала на глазах. И тогда Цветаева принимает самое страшное решение в своей жизни — отдать дочерей в Кунцевский детский приют.
И вот здесь кроется главная ложь мифа. Она сделала это не для того, чтобы «освободиться для поэзии». Она сделала это, потому что поверила советской пропаганде: в государственном учреждении детей будут кормить. Там есть паек. Там тепло. Там они выживут. Это был акт не эгоизма, а отчаяния и наивной веры. Она думала, что спасает их.
Из книги Ариадны Эфрон «О Марине Цветаевой: Воспоминания дочери»:
— Аля! — говорит Марина. — Понимаешь, все это игра. Ты играешь в приютскую девочку. У тебя будет стриженая голова, длинное розовое — до пят — грязное платье — и на шее номер. Ты должна была бы жить во дворце, а будешь жить в приюте. Ты понимаешь, как это замечательно?
— О, Марина!
— Это — авантюра, это идет великая авантюра твоего детства. Понимаешь, Аля?..
— Да, Марина, и я надеюсь, что смогу Вам откладывать еду. А вдруг на Рождество дадут что-нибудь такое, что нельзя будет сохранить? Вдруг — компот? Тогда я выловлю весь чернослив и спрячу. О, Марина, как жаль, что нельзя засушивать еду, как цветы!
— Аля, главное ешь побольше, не стесняйся! Помни, что только для этого я тебя туда посылаю!
Реальность оказалась чудовищной. В приюте царили голод и холод, усугубляемые воровством персонала и всеобщим безразличием. Цветаева навещала девочек, принося им крохи еды, которые удавалось выменять на последние вещи. Но этих крох не хватало.
Она видела, что Аля, старшая, умная и хитрая, как-то приспособилась, борется за жизнь. А Ирина, слабая и пассивная, просто лежит и тихо угасает. И здесь Цветаева делает страшный выбор, который ей до сих пор не могут простить. Она концентрирует все свои ничтожные силы на спасении заболевшей Али. Это не логика любящей матери в мирное время. Это страшная, животная логика человека в эпицентре катастрофы, когда нужно выбирать, кого спасать. Марина думала, что отвоюет у смерти свою старшую дочь, а потом заберет из приюта младшую, но она не успела.
В феврале 1920 года Ирина умерла в возрасте 2 лет, 10 месяцев. В государственном приюте, который должен был ее спасти.
Две руки, легко опущенные
На младенческую голову!
Были — по одной на каждую —
Две головки мне дарованы.
Но обеими — зажатыми —
Яростными — как могла! —
Старшую у тьмы выхватывая —
Младшей не уберегла.
Две руки — ласкать-разглаживать
Нежные головки пышные.
Две руки — и вот одна из них
За ночь оказалась лишняя.
Светлая — на шейке тоненькой —
Одуванчик на стебле!
Мной еще совсем не понято,
Что дитя мое в земле.
Пасхальная неделя 1920
Из письма М. И. Цветаевой к А. В. Трухановой. 17 мая 1923 г.:
«…Я потеряла меньшую дочь, которую безумно, страстно любила, 3-х лет, в голодное время, от голода и тоски по мне (она была в приюте, куда я отдала ее, чтобы спасти, — и она умерла, не вынеся разлуки со мной). Это — моя незаживающая рана, и я Вам пишу о ней, потому что не могу не говорить о ней иногда…».
Незаживающая рана: жизнь после
Смерть Ирины стала для Цветаевой вечным грузом вины, от которого она не оправилась до конца своих дней. Она забрала Алю из приюта. Через полтора года Марина получает письмо от мужа и узнает, что он находится в эмиграции в Чехии. В 1922 году они с Ариадной эмигрировали из России.
Жизнь за границей (в Берлине, Праге, Париже) была такой же нищей и неустроенной. В 1925 году родился долгожданный сын — Георгий (Мур). Цветаева обожала его слепой, всепоглощающей любовью, возможно, пытаясь искупить вину перед Ириной. Но и эта любовь была тяжелой, требовательной, цветаевской.
Отношения с повзрослевшей Алей становились все сложнее. Девушка видела нищету, постоянную оторванность матери от реальности, ее запутанные романы. Ариадна Эфрон рано пошла работать, чтобы прокормить семью, и стала опорой для своей гениальной, но непрактичной матери.
Поэзия не была ее «приоритетом» — она была единственным способом сохранить себя, свою сущность. Но эта одержимость творчеством дорого обошлась и ей, и ее близким.
В сиром воздухе загробном —
Перелетный рейс…
Сирой проволоки вздроги,
Повороты рельс…
Точно жизнь мою угнали
По стальной версте —
В сиром мо́роке — две дали…
(Поклонись Москве!)
Точно жизнь мою убили.
Из последних жил
В сиром мо́роке в две жилы
Истекает жизнь.
28 октября 1922
Возвращение в ад
В эмиграции отношения Марины с дочерью переживали тяжелый кризис. Та безоблачная близость, которая связывала их в голодной Москве, исчезла. Между матерью и дочерью легла пропасть непонимания, усугубленная нищетой, рождением сына Мура, которому Цветаева отдавала всю свою любовь, и взрослением самой Али.
Цветаева, видя в прагматизме дочери предательство их прежнего духовного единства, страдала от одиночества и отчаянно пыталась «вернуть» ту Алю, которую она когда-то знала. Эти попытки восстановить отношения отражены в ее горьких, полных любви и упрека письмах.
В письме своей подруге Анне Тесковой от 29 октября 1933 года она с гордостью и болью пишет о работающей Ариадне:
«Аля — героиня труда. <…> Она меня одевает, кормит, содержит. И — совершенно отдалилась от меня. <…> У нее свой мир, свои вкусы, свои друзья. Она уже не моя».
А в письме к той же Анне Тесковой год спустя, 2 июня 1934 года, она подводит горький итог, лаконично и страшно фиксируя внутренний разрыв:
«С Алей у меня давно — молчание. Мы живем в разных мирах. Она — в своем, я — в своем. И общего — ничего, кроме кухни».
Несмотря на глубокую привязанность, их пути разошлись. В 1937 году Ариадна, очарованная советской пропагандой, вернулась в СССР. Два года спустя, поддавшись уговорам мужа, за ней последовала Цветаева с сыном. Этот шаг стал роковой ошибкой, возвращением в ад, который оказался страшнее московского голода. Здесь ее ждал трагический финал. Мужа и дочь почти сразу арестовали. Она осталась с сыном-подростком без средств к существованию, в атмосфере тотального страха и отчуждения. Через два года, 31 августа 1941 года, в Елабуге, в эвакуации, доведенная до полного отчаяния Марина Цветаева покончила с собой.
Ее история — это не пример плохой матери. Это отражение того, как общенародная катастрофа перемалывает человеческие судьбы, ставя людей перед ужасным выбором. Ее вина не в отсутствии любви, а в том, что она, как и миллионы других людей, оказалась слабее безжалостных событий начала XX века. Прежде чем бросить в нее камень, спросите себя: а как бы поступил я? В ледяном доме, без еды, без вестей от мужа, с двумя больными, голодными детьми на руках. У нас нет ответа. Но у нас есть возможность проявить сострадание и перестать осуждать, заменив осуждение попыткой понять.
А вы как считаете: можно ли оправдать Цветаеву? Пишите в комментариях, давайте обсудим без осуждения. Подпишитесь, чтобы не пропустить разбор других мифов о поэтах.