ПРОЛОГ
Артем Гордеев приехал в заброшенный дом своего покойного дяди-библиофила с одной целью — сбежать. От себя, от своего провала, от ее глаз. Писатель, которого больше не читают, мужчина, который струсил в самый важный момент. Дом стоял в глуши, заросший по окна бурьяном, и пах одиночеством в буквальном смысле этого слова – в нем стоял запах пыли, старой бумаги и несбывшихся надежд.
Именно в каминной комнате, разбирая завалы фолиантов, он нашел его. Не на полке, а в потайном ящике старого бюро, будто его туда спрятали в надежде, что никто не найдет. Кожаный блокнот, потрескавшийся, как земля в засуху. Внутри — густая, желтоватая бумага, испещренная строчками, выведенными поблекшими, почти фиолетовыми чернилами.
На первой странице — всего одна фраза, аккуратная и зловещая:
— Не читай дальше. Остальное — не для твоих глаз.
Артем усмехнулся. Дешевый трюк, чтобы разжечь любопытство. Он сам был мастером таких приемов, когда-то. Из упрямства, смешанного со скукой, он перевернул страницу.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗЕРКАЛО
Запись была датирована недельной давностью.
— 3 октября. Прибыл в логово дяди Васи. Пахнет смертью и забвением. Потерял ключи от «Волги» на крыльце. Нашел старую проволоку, вскрыл замок. Вечером позвонила М. Голос дрожал. Говорила, что все простила, что хочет вернуться. Я крикнул, чтобы она оставила меня в покое, и бросил трубку. Трусость — моя вторая натура.
У Артема похолодело внутри. Это был его день. Его потерянные ключи, которые он потом нашел в щели под крыльцом. Его разговор с Мариной. Слово в слово. Но как? Никто, абсолютно никто не мог этого знать. Он никогда и никому не рассказывал о том звонке. Стыд сжигал его изнутри.
Он лихорадочно пролистал дальше. Записи продолжались, описывая его будни с пугающей точностью: сколько виски он выпил, какую главу безуспешно пытался написать, как наступил на грабли в саду и получил ручкой по лбу. Он машинально потрогал синяк на переносице.
Сердце заколотилось в истеричном ритме. Это не был дневник. Это было эхо. Эхо его жизни, звучащее на секунду раньше самого события.
Он решил проверить. Следующая запись гласила:
— Сегодня в 11:20. Зазвонит телефон. Лева. Скажет, что издательство «Гелиос» окончательно отказалось от моего романа. Посоветует сменить профессию. Я разобью трубку о стену.
Ровно в 11:20 зазвонил старый, дисковый телефон.
— Алло! — выдохнул Артем.
— Артем! Черт возьми, все пропало! — голос его агента, Леонида, был истеричным.
— «Гелиос» разрывает контракт! Твои продажи ниже плинтуса! Они говорят, ты исписался! Может, правда, сменишь…
Артем, не помня себя, с силой швырнул трубку на аппарат. Пластик треснул. Он стоял, тяжело дыша, смотря на дневник, лежащий на столе. Он лежал там, как живое, дышащее существо.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: МАРИОНЕТКА
С этого дня начался ад. Артем стал рабом дневника. Он читал утром, что ему предстоит сделать, и пытался сопротивляться. Запись велела идти в лес — он запирался в доме. В тот день в лесу начался пожар, едва не докатившийся до его крыльца. Запись предсказала ссору с соседом-алкоголиком — Артем избегал его, а тот в пьяном угаре поджег его сарай.
Дневник не просто предсказывал. Он направлял. Он был режиссером, а Артем — актером, который, даже пытаясь саботировать сценарий, лишь играл в нем другую, более жалкую роль.
Он нашел в вещах дяди старый револьвер «Наган». Холодный вес металла в кармане халата придавал призрачное ощущение контроля.
Записи становились мрачнее.
— Сегодня в 17:00. Мальчик Петя упадет с яблони у реки. Сломает ключицу. Если бы ты пошел к реке, как было велено, ты бы подстраховал его.
Артем не пошел. Вечером он услышал крики и увидел, как мимо его дома пронесли на одеяле бледного Петю. Чувство вины стало его тюремщиком. Оно преследовало его повсюду.
Он решил уничтожить дневник. Отнес его в камин, поджег. Бумага горела странно, нехотя, чернила не сгорали, а словно испарялись, оставляя на страницах серебристый налет. Он наблюдал, как огонь пожирал проклятую вещь, чувствуя горькое освобождение. На следующее утро он проснулся от тяжести на груди. Дневник лежал на нем, холодный и невредимый.
Артем в ужасе закричал. Его крик затерялся в стенах старого дома.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ПРАВДА О ССОРЕ
И вот дневник заговорил с ним напрямую. Новые слова проявлялись сами, властные и насмешливые.
— Ты думаешь, это я твой враг? Твой враг — в тебе. В твоей трусости. Ты помнишь, почему она ушла?
Артем сжался. Он помнил. Это был корень всего его падения.
Они с Мариной ждали ребенка. Он, испуганный ответственностью, грубым писательским эгоизмом, закатил сцену. Утверждал, что ребенок разрушит его творчество, что они не готовы. Он требовал… избавиться от ребенка. Марина, всегда мягкая, стерпела многое, но это было за гранью. Она посмотрела на него с таким омерзением и болью, что он понял — все кончено.
— Ты не мужчина, — сказала она тогда тихо. — Ты мальчик, который боится жизни.
На следующий день у нее случился выкидыш. — Стресс, — сказали врачи. Артем был уверен — это его вина. Его трусость убила их ребенка. Он сбежал. От ее горя, от своего стыда. В этот дом.
Дневник вытаскивал эту боль наружу, играл с ним.
— Она звонила тогда, потому что умирала от одиночества. А ты кричал на нее. Как и тогда. Ты ничего не изучил. Ты просто трус.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: РАЗВЯЗКА
И вот, утром, на чистой странице проступила новая запись. Короткая и неотвратимая.
— Сегодня в 16:00. Она приедет. Ты примешь ее за посланницу ада. Ты достанешь оружие. Ты сделаешь это. Ты убьешь ее. А потом…
Дальше было пусто. Артем в ужасе ждал. Он схватил «Наган», поднес к виску. Но палец не слушался. Проклятие дневника было сильнее.
Ровно в 16:00 он услышал скрип тормозов, а затем раздались шаги по скрипучему крыльцу. Дверь открылась без стука. В проеме стояла Марина. Она была бледной тенью себя прежней. В глазах — боль, которую месяц разлуки не смог излечить.
— Артем… — ее голос был хриплым. — Леонид сказал, где ты. Я не могла больше. Я должна была тебя увидеть.
— Уходи, — просипел он, сжимая в кармане рукоять револьвера.
— Нет. Мы должны поговорить. О нас. О том, что случилось. Я… я простила тебя, Артем. Я поняла, что мы оба были сломлены.
— Врешь! — закричал он, выхватывая револьвер. — Ты пришла посмеяться! Ты знаешь о дневнике! Это ты все подстроила!
Ее глаза расширились от ужаса при виде оружия.
— Какой дневник? Артем, что с тобой? Я пришла потому, что до сих пор люблю тебя! Мы можем все начать сначала!
В этот момент из кармана ее пальто выпал маленький, новенький блокнотик.
Артем замер. Вторая часть пророчества сбывалась.
— Вот видишь! — его голос сорвался на визг. — Ты ведешь свой дневник! Ты записываешь, как свести меня с ума!
— Нет! — она заплакала. — Это дневник моей терапии! После… после того, что случилось, я ходила к психологу! Я записывала свои чувства, чтобы понять, как жить дальше! Как простить тебя! Твой дядя… он был болен, Артем! Он страдал паранойей, он вел такие же дневники, в которых все вокруг были против него! Это наследственность, Артем, ты смотришься в его кривое зеркало!
Но он уже не слышал. Он видел только оружие в своей руке и ее испуганное лицо. Он опустил взгляд на свой дневник. Последние слова уже проступили.
— …ты поймешь, что она говорит правду. И останешься здесь. Навсегда. Один. Со мной.
Это была не физическая смерть. Это было нечто худшее. Пожизненное заключение в камере собственного безумия.
Его палец сам нажал на спусковой крючок.
Выстрел грохнул, оглушая тишину.
Марина беззвучно упала на пол, алое пятно расползалось по ее светлой блузке.
Артем стоял, не в силах пошевелиться. Оружие выпало из его ослабевших пальцев. Он подошел, упал на колени рядом с ней, взял ее еще теплую руку. Он смотрел в ее остекленевшие глаза и видел в них не упрек, а бесконечную жалость. И прощение.
Он поднял ее блокнотик. На первой странице было написано:
— Сегодня снова думала об Артеме. Как ему больно и одиноко. Как мы оба стали заложниками той трагедии. Хочу помочь ему. Вернуться к нему.
Он открыл свой дневник. На чистой странице уже проявлялись новые слова:
— Он будет сидеть здесь. Рядом с ее телом. День. Ночь. Другой день. Он будет говорить с ней. Он будет ждать, когда она ответит. Он будет слушать, как ветер в трубах напевает ее имя. Он будет здесь. Всегда.
ЭПИЛОГ: ХРОНИКИ БЕЗМОЛВИЯ
Его нашли через месяц. Не из-за шума или жалоб — их некому было подавать. Нашел местный участковый, старик Федорыч, которого смутило назойливое молчание дома: не видно было дыма из трубы и Артема на прогулках. А главное — вороны. Они слетались к дому и с карканьем кружили над трубой, словно чуя падаль.
Дверь была не заперта. Войдя внутрь, Федорыч почуял тот странный, сладковато-пряный запах, который навсегда отбил у него аппетит к копченостям. Это был запах тлена, смешанный с ароматом сушеных трав — кто-то явно пытался заглушить смерть.
Артем сидел в кресле-качалке посреди каминной. Он был бледен, исхудал до тени, но жив. Его глаза, широко раскрытые, были обращены к пустому креслу напротив. В его руках, прижатая к груди, была Марина. Он укутал ее в десяток одеял и платков, оставив на виду только бледную, восковую маску ее лица. Он качался, тихо напевая что-то без мелодии, и одной рукой нежно гладил ее по волосам.
На коленях у него лежал тот самый кожаный блокнот. Рядом, на маленьком столике лежала ручка. Врач и санитары, прибывшие вместе с полицией, пытались осторожно забрать у него дневник. Артем, до этого момента казавшийся овощем, вцепился в него с силой одержимого. Его пальцы побелели от напряжения. Он закричал, но это был не крик ярости или страха, а нечто худшее — долгий, животный, тоскливый вой, полный такой безнадежной боли, что у присутствующих похолодели спины. Его оставили в покое.
В психиатрической лечебнице его прозвали «Писатель». Он был тихим, послушным пациентом. Он ничего не просил, ни на что не жаловался. Все свое время он проводил, сидя у окна в своей палате и что-то аккуратно выводя в толстом кожаном блокноте, с которым не расставался ни на секунду.
Врачи пытались его лечить, подбирать препараты. Однажды молодой и амбициозный психиатр, доктор Савельев, решился на сеанс терапии.
— Артем, что ты пишешь? — мягко спросил он.
Артем медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было безумия в привычном смысле. Там была бездонная, ледяная пустота.
— Я веду наш дневник, — прошептал он голосом, скрипучим от неиспользования. — Она не любит, когда я пропускаю дни. Ей становится скучно.
— Кому «ей», Артем?
— Марине, — он улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любой гримасы. — Мы обсуждаем прочитанное. Вчера вот… вчера я записал, как мы гуляли в саду. А сегодня… — он таинственно понизил голос, — сегодня я запишу наш разговор с вами. Ей интересно услышать что-то новое.
Доктор Орлов, хотя и был профессионалом, и многое видел, почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он понял, что перед ним не просто бред шизофреника. Перед ним — тщательно выстроенная альтернативная реальность, крепость, в которую Артем заключил себя добровольно, потому что реальный мир для него оказался невыносим. Лекарства были бессильны против такой воли к забвению.
Однажды ночью дежурная медсестра, заглянув в глазок его палаты, увидела, что он не спит. Он сидел на кровати, склонившись над своим дневником, и тихо, почти ласково разговаривал с пустотой.
— Да, милая, я знаю, — шептал он. — Сегодня я опять не пошел на прогулку. Но ты же не сердишься? Мы и тут вместе. Ты права, ужин был отвратительным. Завтра я запишу жалобу. От нашего имени.
Он что-то аккуратно вписал в блокнот, потом поднял голову и посмотрел прямо в глазок. Медсестра отпрянула, сердце ее бешено заколотилось. Она поклялась, что он смотрел не на дверь, а сквозь нее, и в его пустых глазах на мгновение мелькнуло нечто вроде горького понимания. Понимания, что он — и тюремщик, и пожизненный узник в одной камере, стены которой сложены из страниц его собственного дневника.
И он продолжал писать. День за днем. Год за годом. Он писал их общую историю, в которой не было смерти, не было выстрела, не было вины. В его реальности они были вместе. Они завтракали, спорили о книгах, смеялись над шутками по телевизору.
Он стал последней, бесконечно пишущейся главой своей собственной трагедии. И последняя запись в его дневнике никогда не будет поставлена. Потому что пока он пишет — их мир существует. А остановись он — останется лишь холодная, невыносимая тишина.
И его перо медленно вывело на пожелтевшей странице: — ...и тут мы с ней поняли, что наконец-то дома.