— Нет, ты только посмотри на нее! Вернулась! И что это у тебя в носу, позволь спросить?
Анна стояла в прихожей, скрестив руки на груди. Её голос, обычно мягкий, сейчас звенел от негодования. Катя, шестнадцатилетняя дочь, медленно стягивала с ног кроссовки, стараясь не смотреть на мать. В крыле её носа крошечным злым глазком поблескивал гвоздик с камнем.
— Это пирсинг, мам. Серьга. Все так ходят.
— Все? Кто эти все? Твоя новая подружка Вера, у которой в ушах по десять дырок? Вот кто эти «все»? Я тебе запрещала с ней общаться!
— Вера нормальная! Ты ее даже не знаешь! — Катя наконец подняла голову. В ее глазах стояли злые, колючие слезы. — И я не спрашивала твоего разрешения. Это мое тело.
— Твое тело?! — Анна шагнула к ней. — Пока ты живешь в моем доме, на мои деньги, это тело — моя забота! Ты хоть представляешь, что будет, если пойдет заражение? Ты о столбняке слышала? Где вы это делали, в подвале, грязной иглой?
— Да в салоне я делала, в нормальном! Стерильно все! Что ты начинаешь сразу?!
— Я начинаю? Я жду тебя до полуночи, телефон ты не берешь! Я себе места не нахожу, обзваниваю больницы и морги! А она, видите ли, красоту наводила! Немедленно снять эту дрянь!
— Не сниму! — Катя выпрямилась, её рост почти сравнялся с материнским. — Это моя жизнь, и я буду решать, как мне выглядеть! Тебе просто не нравится все, что мне нравится! Моя музыка, мои друзья, моя одежда!
— Потому что это все ведет в никуда! — голос Анны сорвался на крик. — Ты должна учиться, поступать в институт, а не уродовать себя и шляться неизвестно где!
Катя оттолкнула мать от двери в свою комнату.
— Ненавижу! — бросила она через плечо, прежде чем захлопнуть дверь с такой силой, что в серванте в гостиной задребезжала посуда.
Анна осталась стоять в тишине прихожей. Слово «ненавижу» гулким эхом отдавалось в ушах. Она прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сердце колотилось где-то в горле. Ну почему? Почему все так? Она ведь делает для нее все. Работает на двух работах, чтобы у Кати было все самое лучшее — и одежда не хуже, чем у других, и репетиторы, и возможность поехать летом на море. Она отказалась от своей личной жизни, когда муж ушел, посвятив себя дочери целиком и полностью. И вот благодарность. «Ненавижу».
Она прошла на кухню, машинально поставила чайник. Руки дрожали. В голове проносились картинки: Катя — маленькая девочка с огромными бантами, доверчиво протягивающая ей ладошки; Катя — первоклассница, гордо несущая букет гладиолусов; Катя, обнимающая ее и шепчущая на ухо: «Мамочка, ты самая лучшая». Куда все это делось? Когда ее милая, ласковая дочь превратилась в этого колючего, злого ежа?
Дверь в комнату дочери оставалась закрытой. Оттуда не доносилось ни звука. Анна знала, что сейчас любой разговор бесполезен. Любая попытка примирения будет встречена в штыки. Нужно подождать. Всегда нужно было ждать, пока буря утихнет.
На следующий день была суббота. Анна встала рано, как обычно. Приготовила завтрак. Катя из комнаты не выходила. Анна постучала.
— Кать, иди есть. Остынет все.
Молчание.
— Катюш, ты меня слышишь?
— Я не голодна, — донесся глухой голос из-за двери.
Анна вздохнула. Она поела в одиночестве, вымыла посуду. Тишина в квартире давила, была густой и вязкой, как кисель. Обычно по субботам они вместе убирались, потом ходили по магазинам или просто смотрели кино. Но сегодня дом казался чужим и холодным.
Анна решила заняться уборкой. Это всегда помогало ей привести в порядок не только квартиру, но и мысли. Она протерла пыль в гостиной, вымыла полы на кухне. Осталась только Катина комната. Обычно дочь убирала у себя сама, но сейчас… Сейчас Анне нужен был предлог, чтобы войти, чтобы нарушить эту ледяную блокаду.
Она снова постучала.
— Кать, я полы помою. Открой.
Дверь нехотя приоткрылась. Катя стояла у окна, спиной к ней, в наушниках. Анна вошла с ведром и тряпкой. В комнате царил творческий беспорядок, привычный для подростка. Разбросанная одежда, стопки книг на столе, какие-то эскизы. Анна начала мыть пол, стараясь не шуметь. Катя не оборачивалась.
И тут взгляд Анны упал на что-то под кроватью. Розовая тетрадка в твердой обложке с маленьким навесным замочком. Дневник. Анна помнила, как сама подарила его Кате на прошлый день рождения. Дочь тогда еще посмеялась: «Мам, кто сейчас пишет дневники? Это же прошлый век». Видимо, все-таки пишет.
Сердце пропустило удар. Нельзя. Это подло. Это чужая личная жизнь, жизнь ее собственной дочери. Но слово «ненавижу», вчерашнее, злое, жгло изнутри. Она должна понять. Должна узнать причину этой ненависти. Иначе она сойдет с ума.
Она быстро закончила с уборкой.
— Я все, — тихо сказала она.
Катя лишь кивнула, не оборачиваясь. Анна вышла и плотно прикрыла за собой дверь. Весь оставшийся день она ходила сама не своя. Мысль о дневнике не давала покоя. Она представляла, что там может быть написано. О мальчиках, о подругах, о школьных обидах. А может, и о ней.
Вечером Катя, буркнув, что идет гулять с Верой, ушла. Анна подождала минут десять, убедилась, что она действительно ушла, и на цыпочках прокралась в ее комнату. Руки дрожали. Она чувствовала себя воровкой, предательницей. Но остановиться уже не могла.
Дневник был там же, под кроватью. Замочек был чисто символическим — Анна легко открыла его с помощью обычной скрепки. Она села на край дочкиной кровати и открыла первую страницу.
Аккуратный, еще почти детский почерк. Записи о школе, о контрольной по математике, о новой песне какой-то группы, названия которой Анна даже не слышала. Она листала страницы, чувствуя, как нарастает стыд. Она вторгалась в чужую душу.
И вот она нашла запись, датированную прошлой неделей.
«Сегодня опять приходила тетя Лена. И опять началось: «Анечка, ты героиня, одна такую дочку подняла! А Катенька у тебя какая умница, отличница, мамина гордость!» Я сидела и улыбалась, как дурочка. А внутри все кипело. Мамина гордость. Мамин проект. У меня вообще есть что-то свое? Или я просто должна соответствовать ее ожиданиям? Быть хорошей девочкой, хорошо учиться, поступить в «правильный» вуз, который она выберет. Иногда мне кажется, что я просто кукла, которую она наряжает и всем показывает».
Анна почувствовала, как холодеют пальцы. Она никогда так не думала. Она просто радовалась успехам дочери, гордилась ей. Разве это плохо?
Она перевернула страницу. Запись месячной давности.
«Мама устроила скандал из-за того, что я вернулась на час позже. Орала так, что, наверное, соседи слышали. А потом заплакала и начала говорить, что она одна, что у нее кроме меня никого нет, что она боится за меня. Это ее коронный прием. Сначала накричать, а потом надавить на жалость. И я сразу чувствую себя виноватой. Ужасно виноватой. И уже не могу злиться. Она так делает всегда. Как будто я ей что-то должна за то, что она меня родила и вырастила. Как будто я должна пожертвовать своей жизнью, чтобы она была спокойна».
Комок подступил к горлу. Неужели Катя видит ее заботу, ее страх за нее именно так? Как манипуляцию? Но она ведь действительно боится! В этом жестоком мире так легко потерять ребенка.
Она листала дальше, и каждая строчка была как удар. Слова, которые она говорила в сердцах, не придавая им значения, здесь были записаны и обдуманы. Её советы воспринимались как критика. Её забота — как тотальный контроль. Её любовь — как удушающий поводок.
«Она не понимает меня. Совсем. Спросила, что я слушаю. Я включила ей трек. Она поморщилась и сказала: «Что это за вой? Разве это музыка?» И ушла. А мне было так важно, чтобы она хотя бы попыталась понять. Но ей неинтересен мой мир. Ей интересно только, чтобы я была удобной, правильной, предсказуемой. Чтобы не доставляла хлопот».
И наконец, та самая страница. Запись, сделанная, видимо, вчера вечером, после ссоры. Почерк был кривой, злой, буквы плясали.
«Я ее ненавижу. Ненавижу! Она никогда не даст мне дышать. Она лезет мне в душу, контролирует каждый шаг, указывает, с кем дружить, что носить, о чем думать. Сегодня эта серьга… Я так долго решалась. Для меня это был шаг. Шаг к себе. А она… «Сними эту дрянь». Она даже не спросила, почему я это сделала. Она просто решила, что это плохо. Потому что это не вписывается в ее картину мира. Я задыхаюсь. Я хочу сбежать от нее. Куда угодно. Лишь бы не видеть ее правильное, укоризненное лицо. Ненавижу ее любовь. Ненавижу ее заботу. Ненавижу ее!»
Анна закрыла дневник. Руки ее не просто дрожали — их трясло. Она смотрела на розовую обложку и не могла поверить, что эти страшные, жестокие слова написала ее девочка. Ее Катюша.
Мир рухнул. Все, во что она верила, вся ее жизнь, построенная вокруг дочери, оказалась ложью. Она была не любящей матерью, а тюремщиком. Не опорой, а клеткой. Она думала, что отдает всю себя, а на самом деле — отнимала у дочери ее собственную жизнь.
Она положила дневник на место, под кровать. Вышла из комнаты и, шатаясь, дошла до дивана в гостиной. Села и обхватила голову руками. Слезы текли по щекам, но она их не замечала. Внутри была пустота. Ледяная, звенящая пустота. Вся ее жизнь, все ее жертвы — все было обесценено одним этим словом: «ненавижу».
Она не знала, сколько так просидела. Вернулась Катя. Увидев мать в такой позе, она остановилась в дверях.
— Мам? Что-то случилось?
Анна медленно подняла голову. Она посмотрела на дочь — на вызывающе торчащую сережку в носу, на темную кофту с черепом, на скрещенные на груди руки. Она смотрела и видела не упрямого подростка, а чужого, незнакомого человека, который живет с ней под одной крышей и ненавидит ее.
— Ничего, — глухо ответила Анна. — Голова разболелась.
— Таблетку выпей, — равнодушно бросила Катя и прошла в свою комнату.
Анна не спала всю ночь. Она прокручивала в голове строчки из дневника, вспоминала эпизоды, которые Катя описывала. И с ужасом понимала, что дочь во многом права. Да, она критиковала ее друзей. Да, она не одобряла ее музыку. Да, она часто после ссор плакала и говорила, что Катя — ее единственная радость. Она думала, что так показывает свою любовь. А оказалось — эгоистично привязывает дочь к себе, лишая ее воздуха.
Утром она позвонила своей единственной близкой подруге, Светлане.
— Света, привет. Ты можешь сейчас говорить?
— Анька, привет! Что за голос? На тебе лица нет, — Света всегда умела по интонации определить ее состояние.
— Свет, я такое узнала… Я не знаю, как жить дальше.
И она, задыхаясь от слез, все рассказала. Про ссору, про дневник, про страшные слова.
Света долго молчала. Потом вздохнула.
— Ань, тяжело это все, конечно. Но давай честно. Ты ведь и правда ее под колпаком держишь. Помнишь, ты мне жаловалась, что она с этой Верой дружит? А что в ней плохого, в Вере этой? Ну, одевается ярко. Так ей шестнадцать лет, а не сорок. Помнишь, как мы с тобой в их возрасте волосы в зеленый красили и на концерты «Кино» сбегали? Наши мамы тоже в обморок падали.
— Но это другое… — начала было Анна.
— Да то же самое, Ань. То же самое. Просто мы забыли. Мы хотим, чтобы наши дети не повторяли наших ошибок. А у них должны быть свои ошибки. Понимаешь? Она не ненавидит тебя. Она ненавидит твой контроль. Она любит тебя, я уверена. Но она хочет, чтобы ты увидела в ней не свою собственность, не проект «идеальная дочь», а отдельного человека. С правом на свои глупоosti, свои сережки в носу и свою дурацкую музыку.
— И что мне делать? — прошептала Анна. — Сказать ей, что я читала дневник?
— Ни в коем случае! — воскликнула Света. — Это будет предательство, которого она тебе не простит. Ты должна действовать по-другому. Хитрее. Ты теперь знаешь, что ее ранит. Попробуй изменить свое поведение. Не сразу, постепенно. Дай ей больше свободы. Попробуй проявить интерес к ее жизни. Не с позиции «я-мать-я-лучше-знаю», а с позиции друга.
— У меня не получится, — с отчаянием сказала Анна.
— Получится. Ты же ее любишь. Просто твоя любовь стала слишком тяжелой. Сделай ее легче.
Весь день Анна думала над словами Светы. Сделать любовь легче. Как это? Отпустить? Перестать контролировать? Но ведь это страшно. А вдруг она наделает глупостей?
Вечером Катя вышла из комнаты, собираясь снова куда-то уходить. Анна заставила себя улыбнуться.
— Кать, подожди.
Дочь напряглась, ожидая очередной нотации.
— Ты с Верой гулять? — как можно спокойнее спросила Анна.
— Да, — настороженно ответила Катя.
— А что вы собираетесь делать? В кино?
— Нет, мы просто посидим в кафе. Потом, может, к ней зайдем, музыку послушать.
Анна кивнула. Она сделала глубокий вдох.
— Знаешь, я тут подумала… эта твоя серьга… — Катя вся сжалась. — Она, конечно, необычная. Но если тебе нравится… Наверное, это сейчас модно. Только ты обрабатывай ее хлоргексидином, хорошо? Чтобы воспаления не было.
Катя смотрела на мать, не веря своим ушам. Она ждала чего угодно — крика, упреков, угроз. Но не этого.
— Хорошо, — тихо сказала она.
— И не задерживайся допоздна, пожалуйста, — мягко добавила Анна. — Я волнуюсь.
Она не стала добавлять «у меня кроме тебя никого нет». Она просто сказала «я волнуюсь».
Катя молча кивнула и вышла.
Анна осталась одна. Ей было невероятно трудно. Каждый нерв кричал: «Останови ее! Запрети! Она же попадет в плохую компанию!» Но она сдержалась. Она вспомнила злые строчки в дневнике.
Следующие несколько недель были самыми сложными в ее жизни. Она училась молчать там, где раньше читала лекции. Училась спрашивать, а не требовать. Однажды она зашла в комнату к дочери, когда та слушала музыку в наушниках. Раньше Анна бы просто поморщилась и вышла. Сейчас она остановилась.
— Громко? — спросила Катя, снимая один наушник.
— Да нет, — Анна села на край кровати. — А что ты слушаешь?
Катя с недоверием посмотрела на нее, но протянула наушник. Из него неслись какие-то агрессивные, рваные звуки и речитатив. Анна заставила себя вслушаться.
— Интересно, — сказала она, возвращая наушник. — Это о чем они поют?
Катя, все еще удивленная, начала что-то объяснять про социальный протест и несправедливость. Анна кивала, хотя понимала от силы половину. Но она видела, как теплеет взгляд дочери, как уходит из него привычная колючесть. Она впервые говорила с матерью о том, что было важно для нее.
Это были маленькие шаги. Однажды Анна, проходя мимо Катиного стола, увидела эскизы. Раньше бы она сказала что-то вроде: «Лучше бы физикой занялась, экзамен на носу». Теперь она остановилась и внимательно рассмотрела рисунки. Это были наброски каких-то фантастических костюмов.
— Какая у тебя фантазия, — искренне сказала она. — Это очень красиво.
— Спасибо, — пробормотала Катя, покраснев.
Отношения не наладились в один день. Были и срывы, и новые ссоры. Но они стали другими. В них больше не было той безысходности. Анна училась видеть в дочери не свое продолжение, а отдельную личность. А Катя, чувствуя ослабление хватки, постепенно переставала защищаться иголками.
Как-то вечером они сидели на кухне и пили чай. Молча. Но это была уже не та давящая тишина, а спокойная, уютная.
— Мам, — вдруг сказала Катя. — Помнишь, ты спрашивала, куда я хочу поступать?
— Помню, — сердце Анны замерло. Она боялась услышать что-то вроде «никуда» или «уеду в другой город».
— Я тут посмотрела… есть колледж дизайна. Там на дизайнера костюмов учат. Я бы хотела попробовать.
Раньше Анна бы пришла в ужас. Какой колледж? Какой дизайн? Только институт, только серьезная профессия — экономист или юрист! Но сейчас она посмотрела на дочь, на ее горящие глаза, и вспомнила строчки из дневника. «Мамин проект».
— Это интересно, — медленно сказала она. — А что для этого нужно? Экзамены? Портфолио?
— Да, нужно рисунки свои собрать. И экзамены по русскому и литературе.
— Ну, с литературой у тебя всегда было хорошо, — улыбнулась Анна. — А рисунки у тебя замечательные. Давай соберем лучшие, оформим как следует.
Катя смотрела на нее во все глаза.
— Ты… ты не против?
Анна вздохнула.
— Знаешь, дочка, я, наверное, была не права. Я хотела для тебя лучшей жизни, как я ее себе представляла. А у тебя, должно быть, свое представление о счастье. И это, наверное, правильно. Главное, чтобы ты занималась тем, что тебе действительно нравится.
Она увидела, как в глазах Кати блеснули слезы. Дочь подошла и неуверенно обняла ее. Впервые за долгое-долгое время.
— Спасибо, мам, — прошептала она.
Анна обняла ее в ответ, вдыхая запах ее волос. Она гладила ее по спине и думала о том, что розовый дневник, который она так и не посмела больше открыть, стал для нее не проклятием, а спасением. Он разбил ее идеальный мир, причинил невыносимую боль, но он же заставил ее проснуться. Заставил увидеть живого человека в собственной дочери. И дал ей шанс — возможно, последний — научиться любить по-настоящему. Не за что-то и не для чего-то. А просто так.