Мне не стоило браться за эту работу.
Я говорю это себе часто в последнее время. Не вслух, не перед зеркалом — у меня больше не хватает на это смелости. Но мысль звучит в голове, как сбойная радиочастота, всякий раз, когда я закрываю глаза: тебе не стоило браться за эту работу.
Я был аспирантом со специализацией, которая никого не интересовала: средневековые кодексы, забытые языки, полузабытые переписчики, которые жили и умирали при свечах. Преподаватели говорили, что моя диссертация — из тех, что люди пробегают глазами в сносках и тут же забывают.
А потом пришло письмо.
Частный коллекционер из Новой Англии. Анонимный. Писал, что у него есть нечто «редкое». Что ему меня рекомендовали. Предлагал шесть месяцев тихой работы, наличные.
Мне не нужно было спрашивать, что это. Я уже знал. В нашей сфере знают все.
Рукопись Войнича.
Я ожидал разочарования — качественную копию, очередную подделку, поддерживающую миф. Вместо этого я нашел настоящую. Не за стеклом, не в каком-нибудь климатическом сейфе, а просто в кедровом сундуке, завернутую в лен, пахнущий дымом.
Помню, как у меня дрожали пальцы, когда я ее разворачивал. Телячья кожа была жесткой, но словно живой от вековой жирности. Чернила — острые, темнее, чем им следовало быть спустя пятьсот лет.
И рисунки. Всегда рисунки.
Обнаженные женщины по пояс в невозможных бассейнах. Растения, что никогда не росли на этой земле. Созвездия, которые не совпадают ни с одним небом. Слова, танцующие между ними письмом, которого не должно быть, будто кто-то взял латынь, иврит, греческий и раздавил их вместе, пока смысл не вытек.
Я сказал себе, что не потеряюсь в этом. Что просто сделаю работу, каталогизирую, что смогу, и заберу деньги.
Это было три месяца назад.
Теперь письмо выжжено у меня на веках. Я вижу его в кофейных пятнах, в каплях дождя, в трещинах на потолке. Буквы перестраиваются каждый раз, когда я отвожу взгляд. Мои тетради — кладбище полупереводов, которые не сходятся между собой.
Но иногда… иногда я знаю, что близко.
Есть страницы, которые «не сидят» как надо. Одна — особенно. Раскладная карта, покрытая петлями и воронками, больше похожими не на географию, а на сантехнику. Трубки, ведущие в камеры, камеры — в колодцы, все течет вниз, как вода в слив.
Женщины на тех рисунках не купаются. Они тонут.
Однажды я попытался обвести карту. Поставил ручку в верхнем левом углу и повел линию вниз. К моменту, когда я добрался до центра, мое запястье кровоточило. Ни царапины. Ни пореза. Просто кровь, словно сам акт следования пути вытянул ее из меня.
Я сжег ту страницу. Не стоило. Но сжигание в том и дело, что изображение никогда не умирает по-настоящему. Оно просто меняет цвет. Теперь, каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу карту, светящуюся красным в темноте.
И хуже всего? Кажется, я теперь понимаю кусочки. Только слова. Обрывки.
Сосуд.
Корень.
Костный мозг.
Хранитель.
Рисунки с женщинами — не случайны. Это даже не женщины, не совсем. Это диаграммы. Анатомические. Не человеческая анатомия. Что-то более древнее. Что-то, растянутое через века и содранное заживо в чернилах.
Два дня назад я проснулся и увидел рукопись раскрытой на столе. Я не оставлял ее так. В поле, свежими чернилами, еще влажными на ощупь, было выведено одно слово.
Мое имя.
Не помню, кричал ли я. Помню только вкус крови во рту и ощущение, будто кто-то сидел за моим столом, перо в руке, и ждал, когда я замечу.
С тех пор я не могу отделаться от чувства, что рукопись не описывает нечто. Она зовет меня к нему.
Я начал видеть сны на ее алфавите. Не читать — говорить. Слова сворачиваются с языка так, будто я знал их дольше, чем английский, дольше, чем дыхание. Я просыпаюсь, хватая воздух, с привкусом меди во рту, словно сами звуки режут меня изнутри.
Диаграммы больше не остаются неподвижными. Я смотрю — и чернила сдвигаются, как прилив. Корни тянутся. Воды глубеют. Фигуры опускаются ниже по воронкам, вытягивая руки к чему-то под пергаментом. К чему-то, что всегда было там, ожидая правильной пары глаз.
Два дня назад сосед в три утра забарабанил в стену, ругаясь на мое «бормотание». Я не бормотал. Я спал. Но когда утром проверил диктофон, услышал себя. Сиплый шепот, повторяющий одну и ту же цепочку слов на том невозможном письме.
Мозг. Хранитель. Сосуд. Открой.
Когда я послушал еще раз, медленнее, клянусь, услышал к своему голосу второй.
Прошлая ночь была хуже.
Рукопись лежала на полу, настежь раскрытая, хотя я запирал ее в сундук. Новая страница все еще была там — безликая фигура, скорченная над книгой. Но теперь под ней буквы снова сдвинулись.
Я перевел, что смог. Немного. Всего одна фраза.
Ты уже вписан.
Я захлопнул рукопись. Швырнул ее в сундук. Снес сундук в подвал и завалил мешками с цементом, пока не отнялись руки. Думал, если придавить достаточным грузом, удастся похоронить все, что пытается вытащить меня из меня же.
Но сегодня вечером, когда я поднялся наверх, настольная лампа уже горела. На столе лежала одинокая страница. Не пергамент. Принтерная бумага. Принтер выплюнул ее сам, довольно гудя, будто не сделал ничего плохого.
На меня смотрела та же безликая фигура. Письмо опоясывало ее, как нимб. Но на этот раз буквы стали понятными.
Это была уже не рукопись. Это был мой почерк.
И фраза была не переводом. Не головоломкой. Просто на английском.
Читай вслух.
Я не стал. Не смог. Губы дрожали на форме первого слова, и грудь свело, будто что-то внутри рвется наружу. Я скомкал страницу и сжег ее в раковине. Но дым завился вверх в форме букв, идеальных букв, прежде чем раствориться в потолке.
И когда зола стекала в слив, я понял, что и так знаю эти слова. Каждую слоговую связку. Каждый разрыв. Страница мне больше не была нужна.
Я слышу, как рукопись шепчет из-под бетона. На этот раз не слова. Дыхание. Ожидание.
И мне кажется, я наконец понял, к чему все это вело. Рукопись Войнича — не книга. Это зеркало. Ловушка. Родословная.
Кому-то нужно было удерживать ее живой. Кому-то — нести следующую строфу.
Теперь — мне.
Я знаю, как это звучит. Знаю, какие люди сюда приходят, и знаю, как это будет читаться — очередной полубезумный бред того, кто копнул слишком глубоко в вещь, к которой лучше не прикасаться. Но это не история о призраках и не лагерный байк.
Я пишу это здесь, потому что больше никому не могу доверить. И потому что, если вы тоже начнете видеть эти символы — во сне, в кофейных пятнах, в трещинах на потолке, — возможно, вы узнаете их до того, как станет поздно.
Мне все равно, поверите вы или нет. Важно лишь, чтобы, когда рукопись найдет вас, вы вспомнили: я пытался предупредить.
Потому что, как только слова выучат ваш рот, вы им больше не принадлежите.
Они вырезают себя в самом мозге, пока вы становитесь меньше плотью, чем надписью.
И когда последний выдох покидает вас, книга не захлопывается.
Она просто переворачивает страницу.