— Ты мне скажи честно, Марина, — голос свекрови, сухой и жесткий, будто щёткой по стеклу, раздался в трубке. — Ты вообще понимаешь, что Алёшенька — мой единственный сын, и я за него отвечаю?
Марина сидела на кухне, в руках кружка с остывшим кофе, и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
— Лидия Павловна, а к чему этот разговор? — осторожно спросила она, стараясь не дать голосу дрогнуть.
— К тому, — не смягчилась свекровь. — Что мы с Виктором Ивановичем к вам перебираемся. У нас ремонт, жить негде. Алёша уже в курсе.
Марина почувствовала, как кружка вдруг стала тяжёлой. На секунду захотелось бросить трубку, сделать вид, что ничего не слышала. Но голос свекрови продолжал литься, уверенный, как приказ в военной части.
— Завтра к обеду завезём чемоданы. Диван у вас есть. Мы не чужие люди.
Щёлк — и гудки.
Не чужие… — отозвалось эхом у Марины внутри.
Она вошла в комнату. Алексей сидел в кресле, на коленях ноутбук, лицо освещено голубым светом экрана.
— Алексей, твоя мама звонила, — тихо сказала Марина.
Муж даже не поднял глаз.
— Ну да. Я знаю. Они приедут.
— А со мной почему не посоветовался? — у неё голос неожиданно сорвался, тон стал выше.
— Да чего тут советоваться? — пожал плечами он. — Родители. Надо помочь.
И в эту секунду Марина поняла: он не со мной. Он — с ними.
На следующий день, вернувшись с работы, она застала коридор заваленным чемоданами. В гостиной сидел Виктор Иванович — массивный, широкоплечий, в папином кресле. Газета разложена на коленях, очки съехали на кончик носа. Рядом хлопотала Лидия Павловна, словно хозяйка, проверяющая новоселье.
— Добрый вечер, — попыталась улыбнуться Марина.
— А, Маринка пришла, — откликнулась свекровь, окинула взглядом комнату. — Диван у вас нормальный, спать можно.
— Ты чего стоишь? — вдруг раздалось от Виктора Ивановича. Он даже не поднял головы. — На кухню иди, ужин готовь. Мы с дороги голодные.
Эти слова ударили, как пощёчина. Марина рефлекторно посмотрела на мужа, вошедшего следом. Алексей кивнул:
— Папа правильно говорит. Мы все проголодались.
И тогда она впервые ощутила, что стены квартиры, когда-то защищавшие её, стали тесниться, давить. Дом, полный памяти о родителях, вдруг обернулся ловушкой.
За ужином свекровь не удержалась:
— Маринка, у тебя в ванной темно. Лампочку бы ярче поставить.
— Мне так уютнее, — тихо возразила Марина.
— Уютно — это хорошо, но ты о практичности думай. И зеркало у тебя маленькое. Что это за зеркало? Как в нём себя рассмотреть?
— Оно от мамы осталось, — проглотила Марина.
— Опять "от мамы"! — фыркнула Лидия Павловна. — Живым жить надо, а не прошлым.
Суп показался недосоленным, хлеб — черствым, кофе — слабым. Казалось, всё, что Марина делала, заранее обречено на критику.
Алексей молчал. Он ел быстро, сосредоточенно, будто его не касался ни один из этих разговоров.
И вот тогда впервые в Марининой душе мелькнула мысль: а может, это я здесь лишняя?
Прошла неделя. Каждый день начинался с замечаний, заканчивавшихся приказами. Лидия Павловна переставляла посуду, мыла плиту, указывала, где пыль. Виктор Иванович требовал чай, печенье, телевизор потише, окно закрыть. Всё — приказным тоном, будто она на службе.
И только однажды ночью Марина не выдержала.
— Алексей, — сказала она мужу, когда они легли. — Я больше так не могу. Я чувствую себя здесь прислугой.
— Не преувеличивай, — устало ответил он. — Родители привыкли к своему порядку. Потерпи.
— А я привыкла к своему. Это моя квартира.
Муж вздохнул.
— Твоя квартира, твоя квартира… А родители что, чужие?
Марина отвернулась к стене. В горле встал ком. А если они и правда считают меня чужой?
На следующий день конфликт разгорелся с новой силой. Марина вошла домой, усталая, с сумкой в руках. А Виктор Иванович, не оборачиваясь от телевизора, бросил:
— Ужин готовь. Мы есть хотим.
— Я только пришла с работы, — сдержанно сказала Марина. — Дайте пять минут.
— Отдыхать будешь потом. Сначала семью накорми.
Слово "семья" прозвучало, как удар колоколом.
— Я не прислуга, Виктор Иванович, — вдруг вырвалось у неё.
Он резко поднял глаза, тяжёлые, властные.
— Что ты сказала?
— Сказала: я не прислуга. Имею право на отдых в собственной квартире.
В этот момент из кухни вышла Лидия Павловна.
— Что здесь происходит?
— Твоя невестка дерзит, — сообщил муж.
И тогда прозвучало то, что перевернуло всё.
— Вообще-то квартира сына, — сказала Лидия Павловна с холодной улыбкой. — Не твоя.
Марина молча ушла в спальню, достала из ящика документы и вернулась. Положила на стол.
— Квартира оформлена на меня. И правила здесь мои.
Повисла тишина, густая, как кисель. Даже телевизор перестал гудеть.
Алексей растерянно заморгал:
— Марина, что ты делаешь?
— Защищаю свой дом. И себя.
В этот момент она впервые за неделю почувствовала, что стоит на ногах твёрдо.
И именно тогда начался настоящий конфликт — не бытовой, не про лампочки и хлеб. Конфликт о том, кто в этой квартире хозяин, и кто в этой семье имеет право на голос.
Документы на столе лежали, как нож. Бумага белая, а вес имела каменный.
— Так вот оно как, — протянул Виктор Иванович. Голос дрогнул — впервые за все дни. Он привык, что последнее слово всегда за ним. А тут — бумага, печать, подпись. Не поспоришь.
Лидия Павловна резко отвернулась к окну.
— Алёша, — её голос стал тонким, как струна. — Это что получается? Живём мы под одной крышей, а указывать нам будет чужая?
Алексей вздрогнул. Он был, как заяц на дороге — фары ослепили, и он не знает, куда бежать.
— Мама… — начал он неуверенно. — Давайте не будем…
— А что "не будем"? — вспыхнула Марина. — Я неделю слушала приказы и замечания. Я молчала. Но терпение не бесконечно.
Виктор Иванович шумно захлопнул газету и встал.
— Если так, то мы завтра уезжаем, — сказал он решительно. — У нас и без вас родственников хватает. Не хотите нас терпеть — ваше право.
И ушёл в спальню собирать вещи.
На следующее утро чемоданы снова стояли в коридоре. Казалось, всё закончилось. Но Марина знала — это только начало. Потому что за одну неделю трещины в их семье стали пропастью.
Алексей сидел за столом и курил — он редко это делал, но сейчас руки дрожали.
— Марина, — тихо сказал он, — ты была права. Но ты так резко… Они же родители.
— А я — кто? — спросила Марина.
Он опустил глаза.
— Я не хотел войны.
— А её уже не избежать, — твёрдо сказала Марина. — Ты должен определиться. Ты со мной или с ними?
Эти слова упали между ними, как камень в воду.
Но тут вмешалась судьба.
Через три дня раздался звонок. На пороге стояла Надежда — двоюродная сестра Алексея, о которой Марина почти не знала. Высокая, уверенная, с короткой стрижкой и сумкой через плечо.
— Привет, родня, — сказала она с порога. — У родителей крыша течёт, ремонт застопорился. Я приехала, чтобы помочь.
И вдруг оказалось: приехала не только помочь, а и остаться.
— У меня в Москве дела, — объяснила она. — Но временно поживу у вас. Разместите?
Алексей замялся. Марина хотела отказать, но Надежда сама шагнула в квартиру, будто это её дом.
Надежда оказалась человеком прямым и жёстким. В отличие от родителей, она не придиралась, но видела всё насквозь. Уже в первый вечер за ужином сказала:
— Алексей, ты взрослый мужик, а ведёшь себя как мальчишка. Родители тобой командуют, жена терпит, а ты сидишь молча. Удобно, да?
Алексей побагровел.
— Не твоё дело.
— Моё, — спокойно ответила Надежда. — Я вижу, как ты прячешься от решений. А так нельзя.
Марина сидела молча, но внутри впервые почувствовала: кто-то сказал то, что я боялась сказать громко.
На третий день Надежда устроила сцену.
— Лидия Павловна, Виктор Иванович, — сказала она родителям прямо в глаза, когда те приехали проверить ремонт. — Вы не имеете права превращать квартиру Марины в казарму.
— Это что за тон? — вспыхнула Лидия Павловна.
— Тот самый, который вам нужен, — холодно ответила Надежда. — Я видела, как вы с ней разговариваете. Слово "пожалуйста" вам горло пережмёт?
Виктор Иванович сжал кулаки, но промолчал.
Алексей сидел бледный, как бумага. Он понимал: война перешла в открытую фазу.
Кульминация настала вечером. Все собрались за столом: родители, Алексей, Марина и Надежда. Атмосфера была густая, как перед грозой.
— Марина, — сказала Лидия Павловна неожиданно мягко. — Мы хотим вернуться к вам. На время. Ты же понимаешь… ремонт…
Марина посмотрела прямо в глаза свекрови.
— Вернуться можно. Но только как гости. С уважением.
— Уважением? — усмехнулся Виктор Иванович. — А ты кто такая, чтобы нам условия ставить?
Марина достала документы снова.
— Хозяйка этой квартиры.
И тут Алексей неожиданно поднялся.
— Папа, мама, хватит, — его голос дрожал. — Хозяйка квартиры — Марина. И она моя жена. Если вы её не уважаете, значит, не уважаете и меня.
Лидия Павловна побледнела. Виктор Иванович ударил кулаком по столу так, что посуда звякнула.
— Предаёшь родителей ради бабы?
— Ради жены, — ответил Алексей. И впервые в жизни встал не на их сторону.
Повисла тишина. В этой тишине Марина почувствовала — вот он, корень всего конфликта: Алексей всегда был их сыном, мальчиком. А сейчас впервые стал мужчиной.
Утром родители уехали окончательно. Чемоданы выкатила сама Лидия Павловна, губы сжаты в тонкую линию. Виктор Иванович не сказал ни слова.
Марина и Алексей остались вдвоём. На кухне ещё пахло вчерашним ужином, на столе стояла недопитая кружка чая.
— Ты их потерял, — сказала Марина тихо.
— Нет, — покачал головой Алексей. — Я впервые нашёл себя.
Она посмотрела на него и впервые за долгое время почувствовала — рядом не мальчик, не сын своих родителей, а муж.
А Надежда осталась. И её присутствие оказалось спасением. Она помогла Алексею найти новую работу, Марину убедила сменить фирму, где её держали за копейки. И всё чаще в их доме слышался смех, а не упрёки.
И всё же Марина знала: война с родителями не закончена. Она только затаилась. Но теперь у неё была уверенность: если атака повторится, они встретят её вдвоём.
Вечером Марина сидела в папином кресле, смотрела на улицу. В окне светились другие дома, в них тоже кипели свои войны. И вдруг она подумала: а может, в каждой семье главное — решиться встать на чью-то сторону? И если вовремя не встанешь, проиграешь всё.
Она сделала глоток чая и улыбнулась. Дом снова был её крепостью. И теперь в этой крепости было место только для тех, кто умел уважать.