Я служу станционным смотрителем много лет. Моя жизнь проста — скромный домик на станции, обязанности перед проезжающими господами да моя единственная радость — дочь Дуня. Мать ее давно умерла, и Дуня для меня всё: и дочь, и друг, и утешение. Я старался растить ее честной, доброй, ласковой. Видел я, что Дуня красавица, всегда тревожился за нее, остерегал от уловок чужих людей. Моя радость — каждое ее слово, улыбка; моя забота — защитить, сохранить для нее чистое и светлое будущее.
В тот день, когда к нам заехал молоденький гусар — господин Минский, я еще не знал беды. Вижу: Дуня смущена, а Минский к ней неравнодушен. Через день Минский занемог, попросил Дуню побыть при нем — сердце у меня ёкнуло, но я не посмел отказать господину, да и Дуня моя доверчивая... А потом — как гром среди ясного неба: Дуня исчезла. Я понял, что заезжий фраерок ее увез. Всякая стойкость отступила — сердце рвалось на части.
Я отправился в Петербург, как только наскреб денег. Ходил с поклонами по чужим дворам, искал Минского, просил… Когда увидел Дуню — сердце обомлело. Нарядная, чужая. Я просил ее вернуться, а она плакала, но не решилась. Минский дал мне денег — будто милостыню, я не взял.
Вернувшись домой, я осиротел. Всё, что было мне дорого, ушло. Годы тянулись один за другим — жизнь утратила смысл. Я часто смотрел на дорогу, надеясь увидеть Дуню, но не дождался. Старость пришла рано, тоска поселилась в душе. Люди говорили, что Дуня счастливо живёт, что она в достатке — а мне оставались только молитвы и светлая грусть о ней.
Когда меня не стало, рассказывают, Дуня всё-таки вернулась — опоздала. Может, простила меня, может, сама себя простила… Я всегда звал ее «бедная Дуня» — не потому, что бедна материально, а потому, что лишилась самого главного: родной души, простого счастья. И если где-то она еще меня помнит — пусть простит.
