– Твоя невестка хочет отправить меня в психиатрическую больницу! – Зинаида Павловна, вцепившись в рукав молодого фельдшера, говорила срывающимся, трагическим шепотом. Второй медик, мужчина постарше, с усталым лицом осматривал небольшую прихожую тюменской квартиры, где запах валокордина отчаянно пытался перебить густой аромат эвкалипта и роз.
Людмила стояла, прислонившись к дверному косяку. Она не чувствовала ни злости, ни обиды. Только оглушающую, звенящую в ушах усталость. Ветер за окном бился в стекло, будто тоже хотел вломиться внутрь и поучаствовать в этом абсурдном спектакле. Поздний октябрьский вечер в Тюмени выдался на редкость гнусным.
– Зинаида Павловна, – спокойно произнес пожилой врач, обращаясь к Людмиле, – ваша свекровь утверждает, что вы ей угрожали.
– Я сказала, что с ней с ума сойду, – так же тихо ответила Людмила. Она смотрела на свои руки – пальцы в мелких царапинах от шипов, под ногтями зелень от стеблей. Рабочие руки флориста. – Сказала, что ее лечить пора. Потому что она уничтожила мою работу. Материалы на полторы сотни тысяч.
Зинаида Павловна картинно всхлипнула. – Она на меня кричала! Как бешеная! Говорила, что я старая, ничего не соображаю! А я помочь хотела, Людочка!
Людмила медленно перевела взгляд на свекровь. Помочь. Это слово сегодня звучало как самое изощренное издевательство.
Все началось три недели назад, с телефонного звонка. Людмила как раз заканчивала сложный свадебный букет из пионовидных роз и ранункулюсов, когда ее помощник Федор, молодой парень с вечно восторженными глазами, протянул ей трубку.
– Людмила Викторовна, вас. Из «Сибирь-Инвеста».
Сердце пропустило удар. «Сибирь-Инвест» – это был не просто очередной заказчик. Это был главный нефтяной гигант региона. Людмила, сорокавосьмилетняя вдова, уже десять лет державшая свой небольшой, но уважаемый цветочный салон на одной из центральных улиц Тюмени, подала заявку на участие в тендере на оформление их ежегодного экономического форума. Подала скорее из спортивного интереса, почти не надеясь на успех.
Сухой женский голос в трубке сообщил, что ее проект прошел в финал. Она и еще один претендент. Роман Самойлов. При этом имени Людмила поморщилась. Рома, как он сам себя называл. Молодой, лощеный владелец новомодной студии «Floristiq», который строил свой бизнес на агрессивном маркетинге и демпинге. Он считал ее стиль устаревшим, «бабушкиным», и не упускал случая об этом упомянуть в профессиональных кругах.
– Людмила Викторовна, мы ждем от вас финальную визуализацию и смету через три недели. Основное требование – использование в центральной композиции в фойе стабилизированного мха. Большой объем. Сможете обеспечить?
– Конечно, – твердо ответила Людмила, хотя внутри все похолодело. Стабилизированный мох в таких количествах – это дорого, капризно и требует предзаказа из Скандинавии. Но это был ее шанс. Не просто заработать, а доказать. Себе, Роману, всему городу, что ее опыт и вкус чего-то стоят.
Вечером она рассказала об этом Зинаиде Павловне. Свекровь, маленькая сухонькая женщина, жившая с ней после смерти мужа, поджала губы.
– Опять ты в авантюры свои лезешь, Люда. Работала бы спокойно. Денег и так хватает. Муж бы твой, покойничек, не одобрил. Он любил, чтоб дома покой, уют.
– Мама, это не авантюра, это моя работа, – терпеливо ответила Людмила, разминая затекшие плечи. – И очень важный проект.
На следующий день в ее салон зашел Роман. В дорогом кашемировом пальто, благоухая модным парфюмом, он с легкой брезгливостью оглядел уютное помещение с деревянными стеллажами.
– Людмила Викторовна, респект, – он протянул ей руку с идеальным маникюром. – Слышал, мы с вами в финале. Решил зайти, так сказать, к старшему товарищу за советом.
– Каким еще советом, Роман? – Людмила не подала руки, продолжая подрезать стебли эустомы.
– Ну как же. Вы ведь у нас классик. А там, знаете, нужен свежий взгляд. Европа. Минимализм. Я вот думаю, может, вам стоит отказаться? Сохранить репутацию. Все-таки мох этот… специфическая штука. Не ваш профиль.
Он говорил мягко, с улыбкой, но в его глазах стоял холодный расчет. Он не предлагал, он давил. Федор, стоявший у холодильника, сжал кулаки.
– Со своим профилем я сама разберусь, Рома. Спасибо за заботу.
– Ну-ну, – он хмыкнул. – Смотрите. Я слышал, у вас поставщик ненадежный. Всякое бывает. Удачи.
Уходя, он едва не столкнулся в дверях с Ниной, лучшей подругой Людмилы. Нина, высокая, спортивная, с короткой стрижкой, работала тренером по теннису. Она проводила Романа тяжелым взглядом.
– Что этому слизняку было нужно?
– Пытался выдавить меня из тендера, – вздохнула Людмила.
– Значит, боится, – отрезала Нина. – Отлично. Сегодня в семь на корте. Выбьем из тебя всю эту дурь.
Теннис был для Людмилы отдушиной. На корте она забывала обо всем. Ритмичные удары мяча, скрип кроссовок, короткие выкрики – все это очищало голову. Теннис научил ее трем вещам: держать удар, предугадывать ход противника и никогда не сдаваться до последнего очка, даже если кажется, что гейм проигран.
– Ты сегодня как сонная муха, – крикнула Нина после очередного пропущенного мяча. – Соберись! Представь, что этот мячик – твой Рома. Вложи в удар всю злость!
Людмила размахнулась. Мощный, хлесткий удар, мяч просвистел над самой сеткой и приземлился точно в углу корта.
– Вот! – одобрительно крикнула Нина. – Вот это я понимаю! Это твоя подача, Люда! Твой корт, твои правила! Не давай ему играть в его игру. Заставь его бегать.
Эти слова запали ей в душу. Вернувшись домой, полная решимости, она села за эскизы. Ее идея была смелой: создать иллюзию сибирского леса прямо в холодном стеклянном фойе бизнес-центра. Не просто стена из мха, а целая инсталляция с корягами, привезенными с берегов Туры, с вкраплениями северных ягод и тонкими, как лучи света, ветками дельфиниума. Это была не Европа. Это была Тюмень. Ее Тюмень, суровая и нежная одновременно.
Следующие две недели превратились в марафон. Днем – текущие заказы в салоне, вечерами и ночами – проработка проекта. Она нашла поставщика в Норвегии, заплатила сумасшедшие деньги за экспресс-доставку мха. Федор носился по городу, искал идеальные коряги, договаривался с плотниками.
Зинаида Павловна наблюдала за этой суетой с неодобрением.
– Вся квартира в ветках! – ворчала она. – Пахнет болотом. А этот твой Федор… какой-то он несерьезный. Вот у Романа Самойлова, говорят, целая команда дизайнеров. Я видела его в телевизоре, в новостях показывали. Солидный молодой человек.
– Откуда вы знаете про Романа? – напряглась Людмила.
– Так он звонил. Спрашивал, как у вас дела. Беспокоится.
Кровь отхлынула от лица Людмилы. – Он звонил сюда? На домашний? И вы с ним разговаривали?
– А что такого? – пожала плечами свекровь. – Вежливый мальчик. Сказал, что вы гениальный флорист, но немного старомодный. Сказал, что мох этот очень капризный, его надо держать в темноте и сухости, а то он покроется плесенью. Предупредил, чтобы я проследила.
– Мама, – выдохнула Людмила, стараясь сохранять спокойствие. – Не смейте с ним больше разговаривать. Это мой конкурент. Вы понимаете? Он пытается разузнать мои планы.
– Глупости какие, – отмахнулась Зинаида Павловна. – Заботится человек. Не то что некоторые…
За три дня до сдачи проекта прибыл долгожданный груз. Двенадцать больших картонных коробок с драгоценным мхом. Людмила лично перенесла их в самую дальнюю комнату, бывший кабинет мужа, плотно задернула шторы и строго-настрого запретила свекрови туда входить.
– Он должен акклиматизироваться в темноте и прохладе. Мама, пожалуйста, не трогайте ничего. Это очень важно.
– Да кому нужны твои коробки, – пробурчала та.
Последние два дня Людмила и Федор практически не выходили из салона, собирая каркасы для инсталляции. Она была измотана, но счастлива. Все получалось. Эскизы оживали. Это будет ее лучшая работа.
Сегодня вечером она вернулась домой пораньше, чтобы подготовить мох к монтажу. Пронизывающий ветер швырял в лицо пригоршни мокрого снега. Набережная, которую она проезжала, была пуста и гулка. Людмила мечтала о горячей ванне и тишине.
Открыв дверь квартиры, она замерла. Вместо привычного запаха чистоты и пирогов свекрови в нос ударил резкий, тошнотворный дух сырости и гнили. Он шел из кабинета.
Сердце ухнуло куда-то в район ледяного асфальта. Толкнув дверь, она включила свет и застыла.
Все двенадцать коробок были открыты. Мох, нежно-зеленый, бархатистый, был вытащен и щедро полит водой из лейки, стоявшей рядом. Он уже начал темнеть, покрываться склизкими пятнами. В комнате стояла невыносимая влажность.
На полу, на дорогих панелях из стабилизированного мха, виднелись мокрые следы.
– Я… я помочь хотела, – раздался за спиной виноватый голос Зинаиды Павловны. – Роман же говорил… он сохнет. Я его и полила. Чтобы свеженький был. Как цветочки.
Людмила медленно обернулась. Она смотрела на свекровь и не видела ее. Она видела улыбающееся лицо Романа. Видела свой проект, рухнувший в одночасье. Видела недели бессонных ночей, превратившиеся в гниющую массу на полу. Тишина в квартире звенела. Даже ветер за окном, казалось, затих.
– Что… вы… наделали? – прошептала Людмила.
– Да что я такого сделала? – тут же взвилась Зинаида Павловна, почувствовав угрозу. – Подумаешь, трава какая-то! Вечно ты недовольна! Я для тебя стараюсь, а ты…
И тут Людмилу прорвало. Вся усталость, все напряжение, все унижение от визита Романа, вся обида на это слепое, глупое вмешательство выплеснулись наружу одним криком.
– Стараетесь?! Вы уничтожили мою работу! Мой шанс! Вы хоть понимаете, что вы натворили?! Вы с ума сошли, мама! Вас лечить пора! Я с вами сама в сумасшедший дом скоро попаду!
Она не помнила, что еще кричала. Помнила только искаженное страхом и обидой лицо свекрови, которая вдруг схватилась за сердце и запричитала, что невестка хочет сжить ее со свету. А потом – звонок в скорую.
…И вот теперь она стояла в прихожей, глядя на растерянных медиков.
– Понятно, – сказал пожилой врач, бросив быстрый взгляд на Зинаиду Павловну, которая уже вполне пришла в себя и теперь с интересом разглядывала его саквояж. – Нервный срыв. У вас, Людмила Викторовна. Не у нее. Давление в норме?
– В норме, – глухо ответила Людмила.
– Тогда так. Мы сейчас сделаем вашей свекрови успокоительный укол, для ее же блага. А вы… выпейте чего-нибудь горячего и попробуйте поспать. Утро вечера мудренее.
Когда за медиками закрылась дверь, Зинаида Павловна, уже сонная от укола, прошла в свою комнату, бросив через плечо: – Я все равно в собес пожалуюсь. Чтоб тебя на учет поставили.
Людмила не ответила. Она прошла в кабинет и долго смотрела на испорченный мох. В голове была абсолютная пустота. Не было ни паники, ни отчаяния. Только холодная, ясная мысль, прозвучавшая в голове голосом Нины: «Твой корт, твои правила».
Она достала телефон. Первый звонок был Нине.
– У меня катастрофа, – без предисловий сказала она.
– Что случилось? – голос подруги был мгновенно серьезным.
Людмила в двух словах обрисовала ситуацию.
– Так, – после короткой паузы сказала Нина. – Этот твой Рома не просто слизняк, он мразь. Использовать стариков – это дно. Что будешь делать?
– Я не знаю. Времени нет. До презентации меньше двух дней.
– Есть. У тебя есть время. Помнишь наш матч в прошлом году? Ты проигрывала 0:5 в решающем сете. И что ты сделала?
Людмила помнила. Она перестала пытаться играть мощно. Она начала играть умно. Короткие резаные удары под сетку, свечи, смена темпа. Она измотала соперницу и выиграла тот сет со счетом 7:5.
– Я изменила тактику, – тихо сказала она.
– Вот! – воскликнула Нина. – Меняй тактику! Этот твой мох – это была игра на его поле. Он навязал тебе этот материал. А ты сыграй на своем. Ты – королева цветов, а не мха! У тебя есть то, чего нет у него. Что?
– Опыт, – неуверенно произнесла Людмила.
– Чушь! У него тоже есть опыт, хоть и другой. У тебя есть Федор! У тебя есть твой салон, полный цветов! У тебя есть вкус! И у тебя есть коряги с берега Туры! Думай!
Людмила посмотрела на коряги, сиротливо стоявшие в углу. Потом ее взгляд упал на телефон. Второй звонок был Федору.
– Федя, спишь? Подъем. У нас смена концепции. Срочно обзванивай все наши базы в Екатеринбурге, в Челябинске. Мне нужны белые гортензии. Много. Все, что есть. И дельфиниум. И гипсофила. И еще… мне нужны фонари. Много старых керосиновых фонарей.
Следующие тридцать шесть часов были похожи на военную операцию. Федор, с горящими глазами, совершал чудеса логистики, находя цветы и договариваясь о доставке ночными рейсами. Нина приехала утром с термосом кофе и огромным пакетом пирогов, молча взяла на себя обзвон поставщиков по мелочам, освободив Людмиле руки. Сама Людмила, как дирижер, руководила процессом. Она не спала ни минуты.
Она отказалась от идеи леса. Новая концепция родилась из отчаяния и ярости, и оттого была гениальной. «Огни сибирской зимы».
Она решила превратить фойе в заснеженную речную пойму под лунным светом. Коряги, которые она собирала, стали основой. Она оплела их тысячами веточек гипсофилы, создавая эффект инея. Огромные шапки белых гортензий превратились в сугробы. Высокие стрелы синего и голубого дельфиниума – в осколки льда, вмерзшие в снег. А внутри старых, начищенных до блеска керосиновых фонарей, которые Федор чудом нашел на блошином рынке, она разместила не свечи, а маленькие пучки ярко-желтой краспедии, похожие на живые огоньки.
Никакого мха. Никакой Европы. Только ее видение, ее руки и цветы.
В ночь перед монтажом Зинаида Павловна вышла из своей комнаты и застала Людмилу в гостиной, окруженную горами белых цветов. Свекровь выглядела смущенной.
– Это… красиво, – тихо сказала она.
– Да, – ответила Людмила, не отрываясь от работы. – Это моя работа.
В день презентации они с Федором приехали в бизнес-центр за несколько часов. Когда они закончили, фойе было не узнать. Оно дышало холодной, торжественной красотой. Пахло не сыростью, а свежестью, озоном, зимой.
Следом приехал Роман со своей командой. Людмила увидела его инсталляцию – безупречно выполненная, но абсолютно бездушная стена из зеленого мха с неоновой надписью «Siberia Invest Forum». Это было стильно. Это было по-европейски. И это было мертво.
Роман подошел к ее композиции. Он долго ходил вокруг, трогал «заиндевевшие» коряги, заглядывал в фонари. На его лице не было привычной самодовольной улыбки. Было что-то похожее на уважение.
– Вы не использовали мох, – констатировал он.
– Как видите, – спокойно ответила Людмила.
– Мой поставщик сказал, что у вас возникли проблемы с партией, – он посмотрел ей прямо в глаза.
– Ваш поставщик был неправ. Я просто изменила концепцию, – Людмила выдержала его взгляд. – Решила, что Тюмень – это не только мох.
Комиссия, состоявшая из топ-менеджеров компании, ходила от одной инсталляции к другой. Они останавливались у стены Романа, кивали, говорили «современно», «лаконично». Но у композиции Людмилы они замерли. Одна из женщин, строгая дама в деловом костюме, подошла к коряге и осторожно коснулась цветка гипсофилы.
– Как будто настоящим инеем покрыто, – прошептала она. – Я выросла в деревне под Тобольском. У нас зимой река так замерзала. Прямо как в детстве побывала.
Людмила знала, что победила. Не тогда, когда ей официально объявили о решении, а именно в этот момент.
Вечером, после звонка от заказчика, она сидела в своем опустевшем салоне. Федор, счастливый и уставший, ушел домой. В воздухе все еще витал запах победы – смесь ароматов гортензии и кофе. Ветер за окном утих. Город зажигал огни.
Людмила достала телефон и набрала номер агентства по подбору персонала.
– Здравствуйте, мне нужна сиделка с проживанием для пожилой женщины. Да, с завтрашнего дня.
Потом она позвонила Нине.
– Мы это сделали.
– Я знала, – просто ответила подруга. – Завтра на корт? В семь?
– В семь, – улыбнулась Людмила. Она чувствовала себя уставшей, но невероятно легкой. Будто выиграла не просто тендер, а самый важный матч в своей жизни. Она отбила его подачу. Она заставила его играть по своим правилам. И победила.
Завтра будет новый день. Будет сложный разговор со свекровью, будет много работы. Но сегодня, в этом тихом цветочном салоне, в самом сердце осенней Тюмени, Людмила чувствовала абсолютное, чистое счастье. Она смотрела в темное окно, где отражались огни города и ее собственное, немного уставшее, но определенно оптимистичное лицо. Она была на своем месте. На своем корте.