— Я вернулся, — голос Игоря, бархатный и чуть усталый с дороги, заполнил тишину прихожей.
Марина застыла у окна в гостиной, так и не донеся до губ чашку с остывающим утренним кофе. За стеклом хмурился иркутский июль. Низкие, тяжелые тучи ползли над Ангарой, окрашивая воду в цвет свинца. Пасмурная погода, державшаяся уже неделю, идеально отражала ее собственное состояние — замершее, выжидательное. Год. Целый год она ждала этих слов.
Она медленно обернулась. Игорь стоял на пороге, сбросив на пол дорожную сумку. Тот же, и все-таки другой. Загорелый, похудевший, с новыми морщинками в уголках глаз, которые делали его улыбку еще более обезоруживающей. Он улыбался именно так — широко, открыто, словно между ними не было этой пропасти в триста шестьдесят пять дней, заполненной редкими звонками и туманными обещаниями.
— Не ждала? — он шагнул вперед, раскидывая руки для объятий.
Марина не двинулась с места. Она смотрела на него так, как смотрела на своих самых сложных маленьких пациентов в кабинете логопеда: внимательно, пытаясь прочитать не слова, а то, что стоит за ними — страх, ложь, затаенную правду. Пять лет назад она бы бросилась ему на шею, вдыхая запах дороги и дорогого парфюма, счастливая до слез. Но не сейчас.
— Кофе остыл, — сказала она ровно. — Пойду поставлю свежий.
Она прошла мимо него на кухню, чувствуя на спине его удивленный и немного растерянный взгляд. Этот взгляд был ей знаком. Он появлялся всегда, когда реальность не совпадала с выстроенным им сценарием. А сценарий сейчас был прост: триумфальное возвращение, слезы радости, счастливое воссоединение. Но пьеса давала сбой с первой же реплики.
На кухне, пока шипела кофемашина, Марина прислонилась лбом к прохладному стеклу шкафчика. В памяти, непрошено и ярко, всплыла другая сцена. Пять лет назад, такой же летний, но солнечный день. Они познакомились на набережной, у памятника Александру III. Она, пятидесятишестилетняя, уже смирившаяся со своим вдовьим одиночеством, сидела на скамейке. Он, на десять лет моложе, элегантный и остроумный, просто подсел рядом и заговорил о переменчивой сибирской погоде. Через час она уже смеялась, забыв о своей вечной сдержанности. Через месяц он перевез к ней свои вещи.
Игорь был фейерверком, ворвавшимся в ее упорядоченную, тихую жизнь. Ее мир состоял из работы, где она учила детей выговаривать упрямые звуки «р» и «ш», редких встреч с подругами и вышивки. Ее пальцы, привыкшие к тонкой игле и послушным нитям мулине, создавали на пяльцах целые миры: сияющие купола церквей, морозные узоры на стекле, прозрачные льды Байкала. Это было ее убежище, ее медитация. Игорь восхищался ее хобби.
— Марина, у тебя золотые руки, — говорил он, проводя пальцем по ровным крестикам. — Такая кропотливая работа. Это же сколько терпения нужно.
Ее терпения, казалось, хватало на всё. На его внезапные «деловые» ужины, на его туманные финансовые «проекты», требовавшие постоянных вливаний из ее сбережений. На его обаяние, перед которым таяли все ее сомнения.
Первой тревогу забила мать, Полина. Полина Андреевна, женщина старой закалки, с прямым, как ангарский ледоход, характером. Она жила в соседнем микрорайоне и видела дочь насквозь.
— Марин, ты глаза-то открой, — говорила она во время одного из своих визитов, когда Игорь был в очередной «командировке». — Куда он ездит? Что за партнеры, которых ты в глаза не видела? Деньги тянет, а где результат? Баско врет, а ты и уши развесила.
— Мама, перестань, — морщилась Марина. — У него сложный период, стартап. Ты же знаешь, как это бывает. Ты просто не привыкла, что я не одна.
— Я-то привыкла, что ты с головой на плечах, — не унималась Полина. — А этот твой Игорь… скользкий он. Как налим в Ангаре. Говорит красиво, а что за душой? Пустота.
Вечером Марина, чувствуя себя виноватой, пересказала этот разговор Игорю. Он не рассердился. Он вздохнул, обнял ее и посмотрел с такой вселенской грустью, что у нее защемило сердце.
— Милая, я же понимаю твою маму. Она всю жизнь посвятила тебе. А тут появляюсь я. Она боится. Боится, что потеряет тебя. Это обычная ревность, одиночество говорит в ней. Она хочет, чтобы ты снова была только ее, вот и пытается нас поссорить. Не вини ее. Просто… давай будем чуть меньше посвящать ее в наши дела, чтобы не ранить.
Его слова звучали так разумно, так благородно. Он не злился на Полину, он ее… жалел. И Марина, ведомая этим чувством и желанием защитить их хрупкое счастье, начала отдаляться от матери. Звонки стали короче, встречи — реже. Она убеждала себя, что так будет лучше для всех.
Полина чувствовала стену и отступала, бросая напоследок горькое: «Ну, смотри сама, доча. Жизнь твоя. Только потом локти кусать поздно будет».
Марина кусала губы и шла в свою комнату, к пяльцам. Она как раз начала большую, сложную работу — панораму Ольхона, скалу Шаманку на закате. Когда Игорь был рядом, ласковый и внимательный, крестики ложились ровно, нитка шла гладко. Но после разговоров с матерью или когда Игорь в очередной раз просил «немного помочь финансово», игла то и дело колола палец, а нитка путалась в немыслимые узлы. Она распускала испорченные ряды и начинала заново, убеждая себя, что это просто усталость.
Профессиональная жизнь тоже подкидывала задачки. К ней привели мальчика, шестилетнего Лёшу. Он не говорил. Совсем. Обследования показывали — аппарат речи в норме, слух идеальный. Психологи разводили руками. Лёша просто молчал, глядя на мир огромными, испуганными глазами. Марина работала с ним дважды в неделю. Она не пытала его просьбами «скажи а-а-а». Она строила с ним башни из кубиков, рисовала, лепила из пластилина. Она говорила сама, комментируя каждое действие, создавая вокруг него безопасное облако звуков.
Однажды, когда они строили из конструктора дом, в кабинет заглянула Лёшина мама. Мальчик тут же сжался, бросил кубик и забился в угол. Мать раздраженно вздохнула: «Ну вот опять! Я же говорила, он у нас упрямый. Никакого толку».
И в этот момент Марина все поняла. Дело было не в Лёше. Дело было в удушающей атмосфере ожидания и разочарования вокруг него. Его молчание было его броней, его единственным способом защититься от мира, который требовал от него того, чего он дать не мог.
Этот случай стал для нее холодным душем. Она вдруг посмотрела на свою жизнь с Игорем со стороны. На его постоянные требования — терпения, денег, понимания, веры. На его умение выставить себя жертвой обстоятельств, а ее мать — злобной мегерой. Она молчала, когда возникали сомнения. Она прятала свои страхи, как Лёша прятал свои слова. Ее согласие, ее вера в него — не была ли это та же самая броня?
Игорь в этот момент готовил свой главный «проект». Что-то грандиозное в Красноярске, связанное со строительством. Это требовало его постоянного присутствия там. На год.
— Марина, это наш шанс, — говорил он, горячо сжимая ее руки. — Год потерпеть, и всё. Купим дом на Байкале, как ты мечтала. Будешь там свои картины вышивать. Я вернусь совсем другим человеком, успешным. Ты только верь мне. И… не слушай никого. Особенно маму. Она сейчас будет давить на тебя, говорить, что я тебя бросаю. Но это не так. Я делаю это для нас.
И она поверила. Проводила его в аэропорт, проглотив ком в горле. Первые месяцы он звонил часто. Потом всё реже. Деньги, которые она ему дала — все, что было отложено на старость — растворились в «непредвиденных расходах».
Одиночество, которого она так боялась, обрушилось на нее с новой силой. Но оно было другим — не тихим и спокойным, как до Игоря, а звенящим от тревоги и невысказанных вопросов. Однажды вечером, сидя над своей вышивкой, она запутала нить так сильно, что пришлось отрезать целый кусок. Глядя на испорченную ткань, она вдруг расплакалась. Впервые за долгое время.
На следующий день она позвонила матери.
— Мам, привет. Зайдешь на пироги?
Полина пришла в тот же вечер. Она не задавала вопросов. Она просто села рядом, взяла в руки пяльцы с почти готовой Шаманкой и сказала:
— Шибко красиво. Только закат у тебя тревожный какой-то. Небо багровое.
Они проговорили до полуночи. Марина рассказала всё: про Красноярск, про деньги, про свою глухую веру и растущий страх. Полина слушала молча, лишь изредка подливая чай.
— Одиночество — страшная штука, доча, — сказала она наконец. — Заставляет за соломинку хвататься. Только он тебе не соломинку подсунул, а камень на шею. И убедил, что это спасательный круг.
В тот вечер что-то сдвинулось. Марина перестала ждать звонков. Она начала жить. Она с удвоенной силой взялась за Лёшу. Она принесла на занятие двух кукол-перчаток, лису и зайца. И через несколько сеансов, когда лиса в ее руке «напала» на зайца, Лёша вдруг тоненьким голоском пискнул: «Не-а!».
Это было слово. Первое. Победа. Марина чуть не расцеловала его. Она поняла, что мальчику нужно было не только безопасное пространство, но и возможность сказать «нет».
Вскоре после этого в ее жизни появился Дмитрий. Дмитрий Сергеевич, невролог из поликлиники, к которому она иногда направляла своих пациентов. Солидный, спокойный мужчина, ровесник, с умными глазами и тихим юмором. Он зашел к ней в кабинет, чтобы обсудить одного из детей, и разговор незаметно перетек на другие темы. Он тоже был вдовцом. Он рассказал о своих взрослых детях, о рыбалке на Иркуте.
Они стали иногда вместе обедать. Дмитрий никогда не лез в душу, но его присутствие было на удивление целительным. Однажды он увидел на ее столе пяльцы.
— Вышиваете? Моя покойная жена тоже любила. Говорила, это лучшее лекарство от мыслей.
Как-то раз, сидя в кафе, он, помешивая ложечкой чай, сказал как бы между прочим:
— Знакомого вчера встретил в «Сильвермолле». Он строитель. Я про ваш разговор вспомнил, спросил его про крупные проекты в Красноярске за последний год. Он удивился. Говорит, наоборот, затишье полное, все крупные стройки заморожены еще с пандемии. Все к нам, в Иркутск, едут за работой.
Дмитрий не смотрел на нее. Он смотрел в окно, давая ей возможность сохранить лицо. Но Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Красноярска не было. Года работы не было. Дома на Байкале не было. Все было ложью. Огромной, тщательно вышитой ложью, в которой она сама была и автором, и жертвой.
Но что было? Где он был весь этот год? Ответ пришел сам собой, случайно и буднично. Через пару недель Марина ехала в такси в отдаленный район города, в Ново-Ленино, на консультацию к лежачему больному. И на одной из улиц, у новенькой многоэтажки, она увидела его. Игоря. Он выходил из подъезда с молодой женщиной, которая катила перед собой детскую коляску. Он засмеялся чему-то, что она сказала, и поправил шапочку на младенце.
Таксист притормозил на светофоре. Марина смотрела на эту сцену, как на кино. Не было ни боли, ни ярости. Только оглушающая, холодная ясность. Вот он, его «проект». Его «стартап». Его «будущее». Он не был в Красноярске. Он был здесь, в Иркутске, в десяти километрах от ее дома, и жил другой жизнью. Он не просто лгал, он вел двойную игру, используя ее как удобный, безотказный ресурс. А ее мать… ее мать была права с самого начала. Она видела не ревность одинокой женщины, а правду, которую сама Марина отчаянно не хотела замечать.
В тот вечер она сняла с подрамника свою почти законченную «Шаманку». Полотно, в которое было вложено столько надежд, столько часов терпения, столько веры. Она аккуратно сложила его и убрала в дальний ящик комода. Потом взяла чистый кусок канвы, маленькие пяльцы и новую нить — ярко-голубую.
Кофемашина закончила работу, наполнив кухню горьковатым ароматом. Марина налила две чашки и вернулась в гостиную. Игорь уже освоился: бросил пиджак на кресло, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.
— Ну, рассказывай, как ты тут без меня? — он улыбнулся, принимая из ее рук чашку. — Мать, небось, все уши прожужжала, какой я негодяй?
Он произнес это легко, в своей обычной манере, превращая серьезное обвинение в шутку. Раньше она бы начала его защищать, оправдываться. Сейчас она просто сделала глоток кофе.
— Мама была права, Игорь. Во всем.
Он поперхнулся. Улыбка сползла с его лица.
— Что? Марина, ты о чем? Я год пахал как проклятый ради нас, а ты встречаешь меня упреками твоей матери? Я же тебя предупреждал, что она воспользуется моим отсутствием! Она вбила тебе в голову эту чушь!
— Нет, — спокойно ответила Марина. — Это не она. Это ты. Ты сам все показал.
Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни капли прежней влюбленной наивности. Это был взгляд логопеда, поставившего точный диагноз.
— Какие стройки в Красноярске, Игорь? Там все заморожено. Мне сказали.
Он нахмурился, пытаясь вернуть контроль.
— Что за чушь? Кто сказал? Твоя мама нашла какого-то «эксперта»? Марина, это смешно! Я могу показать тебе документы…
— Не нужно, — прервала она его. — Я видела твой «проект». В Ново-Ленино. Несколько недель назад. Очень симпатичная молодая женщина. И коляска… голубая, кажется? Мальчик?
Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Игорь застыл с чашкой в руке. Вся его напускная усталость, его обаяние, его уверенность — все это слетело с него, как дешевая позолота. Перед ней сидел растерянный, пойманный на лжи мужчина.
— Ты… ты следила за мной? — выдавил он наконец.
— Нет. Это Иркутск, он тесный. Я просто ехала по делам.
Он поставил чашку на стол. Руки его чуть дрожали. Маска спала, и проступило раздражение, злость на то, что идеально выстроенный мир рухнул.
— И что? Что ты хочешь? Устроить скандал?
— Я ничего не хочу, Игорь. Уже ничего.
Она встала и подошла к комоду. Достала свои маленькие пяльцы. На белой канве ярко-голубыми нитками была вышита птичка. Простая, схематичная, но летящая вверх.
— Вот, — она показала ему. — Это моя новая работа. Я начала ее в тот день, когда увидела тебя.
Он смотрел то на вышивку, то на ее спокойное лицо, и не понимал. Он привык к другим реакциям: к слезам, истерикам, обвинениям. Это давало ему почву для манипуляций, для оправданий, для встречных обвинений. А это тихое, почти оптимистичное спокойствие выбивало у него почву из-под ног.
— И что это значит? — спросил он хрипло.
— Это значит, что я научилась говорить «нет», — ответила Марина. Она вспомнила маленького Лёшу и его первое, выстраданное слово. Ее «нет» тоже было выстраданным. — Нет твоей лжи. Нет твоим проектам. Нет тебе.
Она взяла его пиджак с кресла, дорожную сумку из прихожей и поставила у двери.
— Твой кофе остыл. И мой тоже. Думаю, тебе пора. Тебя, наверное, ждут.
Он смотрел на нее, и в его глазах была смесь ярости и непонимания. Он потерял власть. Потерял контроль. Потерял свой удобный, теплый, безотказный тыл.
— Ты еще пожалеешь, — бросил он, одеваясь. — Твоя мать сделала из тебя такую же одинокую, озлобленную старуху, как она сама!
Он хлопнул дверью. Марина не вздрогнула. Она подошла к окну. Шум его шагов затих. В тяжелых свинцовых тучах над Ангарой вдруг появился разрыв, и робкий, но настойчивый солнечный луч пробился сквозь серую пелену, блеснув на мокром асфальте.
В кармане завибрировал телефон. Мама.
— Ну что, доча? — голос Полины Андреевны в трубке был как всегда прямым, без обиняков.
Марина смотрела на луч солнца, на свою новую вышивку с летящей птицей, и впервые за много лет почувствовала не облегчение, а настоящую, тихую радость.
— Все хорошо, мама, — сказала она. И улыбнулась. — Все только начинается.