— Я вернулся.
Голос, который Анастасия три года заставляла себя забыть, просочился в прихожую вместе с промозглым кемеровским ветром. Станислав стоял на пороге, осунувшийся, с чужими морщинами у глаз, но с той же мальчишеской, виноватой улыбкой. На плечах его дорогого пальто, которое она покупала ему на годовщину — последнюю их годовщину, — таяли капли ледяного дождя, смешиваясь со снегом. Зима в этом году в Кузбассе выдалась дрянная, плаксивая.
Анастасия не сдвинулась с места. Она только что пришла со смены, сбросила уставшие ноги из сапог и предвкушала горячий чай и тишину. В её сорок два года тишина стала роскошью, которую она ценила больше всего. Рука, державшаяся за дверной косяк, не дрогнула. Годы работы в процедурном кабинете травматологии научили её не только виртуозно попадать в самые сложные вены, но и сохранять ледяное спокойствие, когда внутри всё кричит.
— Настя? Ты не рада? — он попытался сделать шаг внутрь.
Она молча смотрела на него, и в её взгляде не было ни ненависти, ни боли. Только лёгкое, почти медицинское любопытство. Словно перед ней был не муж, которого она считала погибшим для себя, а интересный клинический случай. И пока он топтался на коврике, пачкая его грязным талым снегом, перед её глазами пронеслись не три года пустоты, а те три, что предшествовали им. Три года лжи, упакованной в командировочные сумки и заверения в вечной любви.
***
«Опять на разрез?» — спрашивала она, укладывая в его сумку свежие рубашки. Станислав, работавший в снабжении для крупной угольной компании, кивал.
— Проект горит, Настён. Новый участок запускаем. Связи почти не будет, сама понимаешь, тайга. Но я постараюсь звонить.
Она верила. Кемерово — сердце угольного края, и работа «на вахте», «на разрезе», «в поле» была здесь нормой жизни. Мужчины уезжали на недели, а то и месяцы, а женщины ждали. Анастасия тоже ждала. Она готовила его любимые пельмени к возвращению, держала дом в идеальной чистоте и рассказывала по телефону подругам, какой у неё работящий и целеустремлённый муж.
Она приходила домой после суток в травмпункте, где кровь, переломы и пьяные крики были обыденностью, и погружалась в тишину их уютной двухкомнатной квартиры на проспекте Ленина. Иногда, глядя на заснеженную набережную Томи, она чувствовала укол одиночества. Ей было под сорок, и она отчаянно хотела тепла, простого человеческого присутствия. Но потом вспоминала, как Стас зарабатывает на их будущее, и стыдилась своих мыслей.
Он возвращался усталый, пахнущий чужим городом, привозил дешёвые магнитики и дорогие подарки. Целовал её руки, говорил, как скучал.
— Ты моя гавань, Настя. Только ради тебя всё это.
И она таяла. Она, сильная, уверенная в себе медсестра, которую уважали врачи и боялись буйные пациенты, превращалась в мягкую, податливую глину в его руках.
Первый звоночек прозвенел незаметно. Как-то раз, в его очередной «отъезд», ей позвонила пожилая женщина.
— Алло, это квартира Станислава Игоревича?
— Да, — насторожилась Анастасия. — А кто его спрашивает?
— Это из поликлиники беспокоят. Ему нужно флюорографию пройти для медосмотра. Он дома?
— Он в командировке, — ответила она. — Будет через две недели.
— Странно, — пробормотала женщина на том конце провода. — Он же вроде как в городе, на Ленинградском проспекте живёт… Ладно, извините.
Анастасия пожала плечами. Ошибка. Бывает. Ленинградский проспект был на другом конце города, в спальном районе. Она знала там каждый дом — её родители жили там до самой смерти.
Потом были и другие странности. Однажды он вернулся, и от его свитера пахло не тайгой и дорожной пылью, а женскими духами — сладкими, приторными.
— Это в бухгалтерии у нас девчонки, — легко отмахнулся Стас. — Праздновали день рождения, обниматься полезли. Знаешь же их.
Она знала. И верила. Или хотела верить.
Вечера она всё чаще проводила одна. Чтобы не сойти с ума от тишины, она вспомнила свою давнюю мечту и записалась на танцы. Бачата и сальса. Сначала ей было неловко. Сорокалетняя вдова (она уже тогда мысленно примеряла на себя это слово, хотя муж был жив и здоров) среди молодых и гибких. Но музыка захватывала, а движения уносили прочь от тревожных мыслей.
Её партнёром стал Виталий. Спокойный, немногословный инженер лет пятидесяти, с добрыми глазами и надёжными руками. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов. Он просто вёл в танце. Уверенно, бережно. С ним Анастасия впервые за долгое время почувствовала себя не функцией — женой, медсестрой, — а просто женщиной.
— У вас талант, — сказал он ей однажды после занятия, провожая до остановки под густым снегопадом. — Вы чувствуете музыку телом.
— Я просто пытаюсь не думать, — честно ответила она.
— Иногда это лучший способ начать чувствовать, — улыбнулся он.
Их общение было лёгким. Они говорили о музыке, о городе, о смешных случаях на работе. Виталий рассказывал про свои чертежи, а Анастасия — про то, как однажды ей пришлось ставить катетер пьяному десантнику, который пел песни про синеву. Они смеялись. И это был другой смех. Не тот, что с мужем, где всегда была нотка какой-то игры, представления. Это был простой, искренний смех двух взрослых людей.
Развязка наступила внезапно и буднично, как это часто бывает с трагедиями.
Была тяжёлая смена. Гололёд. Город превратился в один большой каток. Травматология работала на износ. Сломанные руки, ноги, сотрясения. Ближе к ночи привезли пожилую женщину с переломом шейки бедра. Тяжёлый случай. Женщина была в сознании, но от боли и шока заговаривалась. Анастасии нужно было поставить ей капельницу.
— Ручку дай, милая, — стонала старушка. — Ох, как больно-то… Лидочка моя где? Доченька…
Анастасия привычно готовила систему, успокаивающе поглаживая сухую, морщинистую руку.
— Сейчас дочку позовут, не волнуйтесь. Вы где живёте? Адрес нужно для карты.
— На Ленинградском, тридцать два, — прошептала женщина.
Сердце Анастасии пропустило удар. Тот самый адрес из телефонного звонка.
— А зять-то у меня, Станислав, золото! — вдруг с гордостью заявила старушка, открыв глаза. — Он Лидочку мою на руках носит. Третий год у нас живёт, всё для неё делает. Работает где-то на северах, говорит. Только странно, каждый вечер дома. Наверное, работа такая, удалённая… Он сейчас приедет, он обещал…
Анастасия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Воздух в процедурной стал густым и вязким, как застывающий гипс. Она смотрела на иглу в своей руке, на голубую венку на руке старушки. Станислав. Лидочка. Ленинградский, 32. Третий год. Каждый вечер дома.
Пазл сложился. Мгновенно, безжалостно, не оставив ни единого зазора для сомнения. Её командировки, её тайга, её «проект горит» — всё это было в десяти километрах от их дома. Три года он не уезжал на север. Он уходил «на работу» утром и возвращался «с работы» вечером. Только не к ней.
Она не помнила, как закончила манипуляции. Руки действовали на автомате. Профессионализм, вбитый годами, не подвёл. Она вышла в коридор, села на кушетку и уставилась в одну точку. Не было слёз. Была оглушающая, звенящая пустота. Будто из неё вынули все органы, оставив только оболочку. Она была не просто обманута. Её жизнь, её вера, её ожидания — всё это было фарсом. Дешёвой театральной постановкой, в которой она была единственным зрителем, не знавшим сюжета.
Домой она вернулась под утро. Стас должен был «приехать» через три дня. В квартире пахло им: его одеколон, его тапочки у дивана, его недочитанная книга. Анастасия прошла по комнатам, как по музею своей прошлой жизни. Она не плакала. Она действовала. Методично, как в операционной.
Она собрала все его вещи. Рубашки, которые гладила с любовью. Костюмы. Носки, разбросанные по углам. Его коллекцию магнитиков — «Новосибирск», «Томск», «Красноярск». Города, в которых он якобы был. Она сложила всё это в большие мусорные мешки. Когда Станислав позвонил вечером, бодрым голосом сообщив, что «завтра выезжает», она ответила ровно и спокойно:
— Не утруждайся.
И повесила трубку.
Он приехал на следующий день, конечно же, не из тайги, а с Ленинградского проспекта. Открыл дверь своим ключом. Увидел в прихожей чёрные мешки.
— Настя, что это? Ты ремонт затеяла?
Она вышла из кухни, держа в руках чашку с чаем.
— Это твои вещи, Стас.
Он растерянно улыбнулся.
— Какая шутка? Я устал, как собака. Три недели в этой глуши…
— Три года, Стас. В десяти километрах отсюда. В квартире на Ленинградском, тридцать два. Как мама твоей Лидочки? Перелом шейки бедра в её возрасте — это серьёзно. Надеюсь, ты хороший зять и обеспечишь ей должный уход.
Лицо его менялось на глазах. Сначала недоумение, потом страх, потом злость.
— Ты… ты следила за мной?
Анастасия горько усмехнулась.
— Мир тесен, Стас. Особенно для медсестры в травматологии в гололёд. Собирай свои мешки и уходи.
— Настя, я всё объясню! Это не то, что ты думаешь!
— Правда? А что я думаю? Что мой муж три года врал мне в лицо? Что он жил двойной жизнью, приходя ко мне на выходные, как к любовнице, от своей основной семьи? Что все его «трудности на работе» — это быт с другой женщиной? Нет, Стас. Это именно то, что я думаю. И самое страшное — я даже не зла. Я ничего не чувствую. Ты просто… закончился. Как капельница.
Он пытался кричать, уговаривать, хватать её за руки. Но наткнулся на ту же стену спокойствия, которую видели её пациенты. Она смотрела сквозь него. Он был для неё фантомом, ошибкой в анамнезе.
— Уходи, — повторила она. — Иначе я вызову полицию. И поверь, они приедут быстрее, чем ты донесёшь свои мешки до лифта.
Он ушёл, проклиная её, мир, свою любовницу и её мать.
Первые месяцы были самыми тяжёлыми. Не от тоски по нему, а от осознания масштаба предательства. Она выбросила всё, что напоминало о нём. Сделала ремонт. Но пустота осталась. Пустота и стыд. Как она, взрослая, умная женщина, могла быть такой слепой?
Спасение пришло оттуда, откуда она не ждала. С танцпола.
— Вы сегодня сама не своя, — сказал Виталий, когда она в очередной раз сбилась с ритма. — Мысли далеко?
Она остановилась посреди зала. Музыка играла, пары кружились вокруг, а она стояла неподвижно. И вдруг слёзы, которые она так долго держала в себе, хлынули наружу. Она плакала беззвучно, просто стоя и роняя слёзы на паркет.
Виталий не стал её утешать. Он просто вывел её из зала, налил стакан воды.
— Хотите поговорить? — тихо спросил он, когда она немного успокоилась.
И она рассказала. Всю историю. Про три года лжи, про больницу, про мешки с вещами. Она говорила сбивчиво, путано, ожидая увидеть в его глазах жалость или осуждение.
Но Виталий смотрел на неё с тёплым, глубоким сочувствием.
— Знаете, Анастасия, — сказал он, когда она замолчала. — Самое сложное в танго — это не шаги. Самое сложное — это довериться партнёру. Закрыть глаза и позволить себя вести. Вы разучились доверять. Не ему. Себе. Своему выбору. Но это лечится.
— Как? — прошептала она.
— Танцами, — улыбнулся он. — И временем. Пойдёмте, попробуем ещё раз. Только теперь слушайте не голову, а музыку. И меня.
В тот вечер она впервые за долгое время танцевала по-настоящему. Она отдалась музыке, его уверенному ведению, и почувствовала, как многолетнее напряжение в плечах начинает отпускать.
Шли месяцы. Её жизнь обретала новый ритм. Работа, танцы, редкие встречи с подругами. Виталий стал для неё больше, чем просто партнёром. Они гуляли по заснеженному парку, пили кофе в маленьких кофейнях, говорили обо всём на свете. Он никогда не торопил события. Он просто был рядом. Надёжный, настоящий. С ним не нужно было играть, притворяться, ждать. С ним можно было просто быть.
Однажды, после особенно удачного выступления на городской милонге, он проводил её до дома. У подъезда он взял её руку в свою.
— Настя, — сказал он просто. — Я не хочу больше быть просто вашим партнёром по танцам.
И она не испугалась. Она почувствовала не страх, а тёплую волну радости.
***
— Настя, ну пусти хотя бы погреться. Я промок до нитки.
Голос Станислава вернул её в настоящее. Он всё так же стоял на пороге, жалкий и продрогший. Эффектная маска успешного снабженца слетела, оставив лицо усталого, побитого жизнью мужчины.
— У Лидии что, отопление отключили? — спокойно спросила Анастасия.
Он вздрогнул.
— Мы расстались. Она… она выгнала меня.
— Как неожиданно, — в её голосе не было иронии, только констатация факта. — Наверное, «проект» перестал приносить доход?
— Настя, не язви. Мне некуда идти. Я всё осознал. Я был таким дураком. Я только тебя любил, всегда. Она была ошибкой, наваждением. Три года кошмара…
Анастасия смотрела на него и поражалась. Он даже сейчас врал. Врал так же легко и бездарно, как и раньше. Не три года кошмара. Три года комфортной жизни за чужой счёт, в тепле и уюте, с молодой любовницей под боком, пока жена вкалывала сутками и ждала его из несуществующей тайги.
— Тебе есть куда идти, Стас. Куда угодно, только не сюда. Этот дом больше не твой.
— Но это и моя квартира! — в его голосе появились капризные нотки. — Мы вместе её покупали!
— Ты можешь подать в суд на раздел имущества, — ровно ответила она. — Я готова. Мой адвокат свяжется с твоим. Если он у тебя есть. А теперь уходи.
Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнула паника. Он привык, что она всегда была его «гаванью». Местом, куда можно вернуться. Он не учёл одного: гавань может занести песком, или в ней могут построить новый порт для других кораблей.
В этот момент в кармане её халата завибрировал телефон. Она достала его. На экране светилось «Виталий». Она приняла вызов, не отводя взгляда от Станислава.
— Да, Вита. Я уже дома. Смена прошла… интересно, — она слегка улыбнулась. — Нет, не устала. Да, конечно, заеду. Через полчаса буду. Купи лаваш, сделаем шаурму. Целую.
Она убрала телефон. Эта короткая, бытовая беседа была красноречивее любых объяснений. В ней была жизнь. Настоящая, тёплая, пахнущая домашней шаурмой и доверием.
Станислав всё понял. Его лицо исказилось.
— Так вот оно что… Нашла себе замену. Быстро ты.
— Я не искала замену, Стас. Я нашла себя. А это, как выяснилось, гораздо важнее. Прощай.
Она начала медленно закрывать дверь.
— Настя, постой! — крикнул он в сужающуюся щель. — Пожалуйста! Я всё исправлю!
Но она уже не слушала. Она закрыла дверь и повернула замок. Щелчок прозвучал в тихой прихожей оглушительно и окончательно.
За дверью послышались глухие ругательства, потом удаляющиеся шаги. Анастасия прислонилась спиной к холодной двери и выдохнула. Она ожидала почувствовать боль, или злорадство, или хотя бы тень прошлого. Но не почувствовала ничего, кроме лёгкости. Будто она только что сдала сложный, многолетний экзамен.
Снаружи продолжался ледяной дождь, барабаня по подоконнику. Но в квартире было тепло и уютно. И впереди её ждал вечер с человеком, который учил её не бояться шагов, ни в танце, ни в жизни. Она улыбнулась. Да, зима в Кемерове в этом году была отвратительной. Но в её душе, кажется, наконец-то наступала весна. И это было самое главное. Она накинула куртку, взяла ключи от машины и вышла из квартиры, направляясь в свою новую, настоящую жизнь.