Если Мария-Аделаида Савойская была солнечным лучом Версаля, то её почти ровесница Мария-Луиза Елизавета Орлеанская, более известная как принцесса де Берри, — скорее раскат грома после грозы.
Дочь будущего регента, внучка нашей честной Лизелотты, она с детства усвоила простую истину: в Версале внимание достаётся тем, кто шумнее всех хлопает дверями. В то время как её ровесницы учили танцевальные па и правила этикета, маленькая принцесса практиковалась в искусстве скандала: то заставит биться в истерике гувернантку, то доведёт до слёз собственного брата.
А уж взрослая де Берри быстро превратила Люксембургский дворец в филиал Версаля, только без утренних месс и скучных наставлений. Здесь звенели бокалы, играла музыка, а в будуарах рождались слухи, от которых у мадам Ментенон наверняка стучало в висках.
Придворные шептали: «Эта девушка либо сгорит рано, либо оставит за собой целую библиотеку мемуаров». К сожалению, первое оказалось вернее. Но пока она жила — скучать при дворе было невозможно.
Часть 1. Детство в доме Орлеанов
Мария-Луиза Елизавета появилась на свет 20 августа 1695 года во дворце Сен-Клу, в семье, где всё кипело не хуже, чем на театральной сцене. Её отец, Филипп II Орлеанский, будущий регент Франции, был человеком умным, но с очень… разнообразными интересами — от алхимии до слишком пылкой дружбы с молодыми фаворитами. Её мать, Франсуаза-Мария де Бурбон, была дочерью самого Людовика XIV и мадам де Монтеспан. То есть у девочки в жилах смешались кровь королей и кровь фавориток, и это, согласитесь, взрывоопасный коктейль.
А над всем этим семейством возвышалась фигура бабушки — Елизаветы-Шарлотты Пфальцской, той самой Лизелотты, известной своими едкими письмами. Она-то как раз смотрела на внучку с лёгким ужасом: девочка была слишком шумной, слишком любила еду и внимание, и слишком мало походила на идеал «добродетельной принцессы».
Детство Марии-Луизы прошло в шуме и роскоши: пышные праздники, театральные постановки, пиры, где взрослые спорили о политике и любовных связях, а дети учились подражать — кто кавалерам, кто дамам. Юная принцесса с самого начала привыкла к тому, что жизнь — это не тихий монастырский дворик, а сцена, где все на тебя смотрят.
И да, кстати: злые языки шутили, что у маленькой мадемуазель аппетит был больше королевского — и к сладостям, и к развлечениям.
Часть 2. Брак по расчёту — и по всем правилам Версаля
В Версале девочек не спрашивали: «Хочешь ли ты замуж?» Их спрашивали: «Ты уже выучила, как держать голову, чтобы корона не падала?»
В 1710 году, когда Марии-Луизе Елизавете едва исполнилось 15, её выдали за своего кузена — Карла, герцога де Берри, внука Людовика XIV. Жениху, кстати, тоже было немного лет, но это никого не смущало: главное — соединить в браке две ветви династии и укрепить положение Орлеанов при дворе.
Свадьба, конечно, была пышной — Версаль умел устраивать спектакли. Мария-Луиза в ослепительном платье, расшитом серебром, с алмазами в волосах и взглядом девочки, которая ещё вчера спорила с гувернанткой, а сегодня уже должна изображать почтенную супругу. Король-Солнце сиял — он любил семейные представления не меньше, чем военные парады.
Но вот в кулуарах перешёптывались: «Долго ли эта юная птичка усидит в золотой клетке?» И были правы: принцесса де Берри очень скоро показала, что послушной женой быть не собирается.
И, между прочим, даже бабушка Лизелотта, обычно снисходительная к внучкам, морщилась: «Эта малышка скорее устроит пир, чем вечер молитвы».
Часть 3. Принцесса-скандалистка
Если Версаль был театром, то Мария-Луиза Елизавета, герцогиня де Берри, выбрала себе роль не скромной дамы на заднем плане, а главной актрисы трагикомедии.
Она обожала пышные пиры, которые устраивала с размахом — так, что гости уходили не на своих ногах, а на чужих руках. Её аппетиты стали легендой: за столом она могла съесть больше любого мушкетёра, и при этом требовала, чтобы рядом всегда стояли лучшие вина. Неудивительно, что в Версале за ней закрепилось прозвище «королева гурманов».
Слуги шептались, что у принцессы были «ночные развлечения», после которых утром к её покоям тайком приходили врачи и аптекари. Конечно, всё это оставалось на уровне слухов, но слухи в Версале ценились куда больше фактов.
Её независимость поражала и раздражала одновременно. Когда кто-то из придворных попытался упрекнуть её в несдержанности, Мария-Луиза только рассмеялась:
— «Месье, если бы я жила добродетельно, вы бы умерли со скуки».
Даже бабушка Лизелотта в письмах в Германию вздыхала: «Эта девочка не знает меры ни в еде, ни в словах, ни в удовольствиях. Я её люблю, но боюсь, она сгорит слишком быстро».
Ирония судьбы в том, что именно это и случилось. Но до того Версаль ещё долго обсуждал каждую её выходку, каждое платье, каждый скандал.
Часть 4. Любовь, интриги и слухи
Если в Версале было правило «о дамах говорить либо хорошо, либо ничего», то принцесса де Берри была приятным исключением: о ней говорили всегда — и редко хорошо.
После смерти мужа в 1714 году юная вдова вовсе не собиралась надевать чёрные одежды и молиться за упокой его души. Она решила: жизнь коротка, а удовольствий много. И Версаль взорвался новыми слухами.
Поговаривали о её связи с маркизом де ла Рошфуко, затем с каким-то гвардейцем… Потом — ещё и с парочкой музыкантов. В записках современников прямо писали: «её ночи были короче, чем дни».
Но особенно судачили о её «слишком тесных» отношениях с собственным отцом, герцогом Орлеанским, будущим регентом. Слухи, конечно, никогда не подтверждались, но когда отец и дочь устраивали пиры вместе, весь Версаль язвил: «Да уж, семейное согласие — превыше всего».
К скандалам добавлялись и тайные беременности. Однажды, в 1717 году, герцогиня де Берри надолго исчезла из придворной жизни, и шёпот заполнил галереи: «Рожает…». Когда она вернулась бледная и осунувшаяся, никто не спрашивал прямо, но все знали.
Лизелотта, бабушка, вздыхала в письмах: «Эта девчонка загоняет себя в могилу. Но попробуй ей скажи — она только рассмеётся».
И действительно, Мария-Луиза умела смеяться — громко, дерзко, даже когда её жизнь уже становилась предметом жалости.
Часть 5. Ранняя смерть и тень над Версалем
Весной 1719 года, когда принцессе де Берри было всего 23, её жизнь оборвалась так же внезапно, как и протекала — бурно, шумно и непредсказуемо. Болезнь — то ли лихорадка, то ли осложнения после одной из её «тайных историй» — приковала к постели женщину, которая привыкла гулять до утра и распоряжаться целыми залами Версаля.
В её покои зачастили священники: всё-таки скандалы скандалами, но дочь регента не могла уйти без благословения. Она принимала таинства, но делала это без особого покаяния, словно иронизировала до последнего: мол, «ну что ж, жизнь прожита весело».
Версаль шептался, как всегда: кто-то винил её несдержанность, кто-то — врачей, кто-то — саму судьбу, слишком суровую к тем, кто любит жить слишком ярко. Бабушка Лизелотта в письмах писала о своей боли: несмотря на все выходки внучки, она любила её и знала — в этой девочке было слишком много огня, чтобы он мог гореть долго.
В истории же Мария-Луиза Елизавета Орлеанская осталась как символ той стороны Версаля, где за пышными платьями и золотыми залами скрывались не только блеск и величие, но и страсти, обжорство, скандалы и внезапные трагедии.
В отличие от других дам, проживших долгую жизнь при дворе, де Берри вспыхнула, как фейерверк: ослепительно — и слишком коротко.