— Опять ты за свое? Игорь, я больше не могу это слышать! Денег нет, денег нет… Я знаю! Думаешь, мне приятно каждый день считать копейки?
Марина с силой поставила на стол тарелку с ужином, и картошка едва не выпрыгнула на скатерть. Игорь, не поднимая головы, продолжал смотреть в экран ноутбука, где горели унылые столбцы цифр.
— Я не упрекаю, Марин, — устало произнес он. — Я просто констатирую факт. За квартиру заплатить, Катюше на лекарства, кредит за машину… Я кручусь как белка в колесе, но дыра в бюджете только растет.
— И что ты предлагаешь? Мне пойти мыть полы в подъездах? Я и так беру подработки, перевожу эти дурацкие инструкции по ночам, сплю по четыре часа!
— Я предлагаю позвонить твоему отцу.
Марина замерла. Воздух на их крошечной кухне, казалось, стал густым и вязким. Она села на табуретку, чувствуя, как уходит злость, уступая место глухой, привычной боли.
— Ты же знаешь, что это бесполезно.
— Попытка не пытка, — Игорь наконец захлопнул ноутбук и посмотрел на жену. В его глазах плескалась такая безнадежность, что Марине стало жаль его. И себя. — Он твой отец. Катюша — его единственная внучка. Неужели он не может помочь? У него этих денег… куры не клюют.
— Для него Катюша — не единственная внучка. У Светки двое, и они, в отличие от нашей дочери, «породистые». И муж у нее не «голодранец», как он тебя однажды назвал.
Воспоминание обожгло, как крапива. Это было пять лет назад, на дне рождения отца. Пышное торжество в загородном ресторане. Игорь, смущаясь в своем единственном приличном костюме, пытался завести разговор с тестем, а тот, бросив на него ледяной взгляд, процедил сквозь зубы: «Света вот за генерала замуж вышла, а ты, дочка, голодранца в дом привела». Игорь тогда промолчал, лишь крепче сжал ее руку под столом. А Марина готова была провалиться сквозь землю от стыда и обиды.
— Он это со злости сказал, — попытался смягчить Игорь. — Он просто хотел для тебя другой партии.
— Он хотел для меня выгодной сделки, а не мужа. Ты же знаешь его. Все должно быть по его правилам. А я посмела ослушаться.
В этот момент зазвонил телефон. Марина посмотрела на экран и похолодела. «Папа». Он не звонил ей сам уже больше года. Общение сводилось к редким, сухим поздравлениям с праздниками в мессенджере.
— Да? — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Завтра в двенадцать чтобы была у меня на даче. Одна, — пророкотал в трубке властный бас Аркадия Петровича и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.
Игорь вопросительно смотрел на нее.
— Он хочет меня видеть. Завтра. На даче.
— Ну вот! — обрадовался Игорь. — Видишь? Может, совесть проснулась. Может, хочет помириться, помочь…
Марина ничего не ответила. Она знала своего отца слишком хорошо. Если он вызывал ее к себе после такого долгого молчания, значит, дело было не в примирении. Значит, он что-то задумал. И это «что-то» вряд ли ей понравится.
На следующий день, оставив Катюшу с соседкой, Марина села в старенькую электричку. До отцовской дачи, которую он сам гордо именовал «загородной резиденцией», было почти два часа пути. За окном проносились унылые осенние пейзажи, а в голове роились тревожные мысли. Зачем она ему понадобилась? Может, и вправду Игорь прав, и отец решил сменить гнев на милость? Но эта надежда была такой слабой, такой призрачной…
Высокий кирпичный забор, увенчанный камерами, встретил ее неприветливо. Она нажала на кнопку звонка. Ворота бесшумно отъехали в сторону, открывая вид на идеально подстриженный газон, розарий, уже укрытый на зиму, и огромный трехэтажный дом из темного дерева и стекла. Все здесь кричало о достатке и порядке. О том самом порядке, который так ценил ее отец и в который она со своей «неправильной» жизнью никак не вписывалась.
Отец ждал ее на веранде. Он сидел в плетеном кресле, укутав ноги пледом. Аркадий Петрович, бывший крупный чиновник, а ныне успешный бизнесмен, и в свои семьдесят выглядел внушительно. Седая грива волос, резкие черты лица, пронзительный взгляд колючих серых глаз. Рядом с ним, на столике, стояла чашка с дымящимся чаем и лежали какие-то бумаги.
— Здравствуй, — кивнул он, не предложив ей сесть.
— Здравствуй, папа.
Она остановилась в нескольких шагах, чувствуя себя провинившейся школьницей.
— Я вызвал тебя не для пустой болтовни, — начал он без предисловий. — У меня к тебе серьезный разговор. Последний.
Сердце ухнуло куда-то вниз. Она так и знала.
— Я даю тебе шанс, Марина. Последний шанс все исправить и вернуться в семью. Ты разводишься с этим… своим мужем, возвращаешь мою фамилию и переезжаешь с девочкой сюда. Я куплю тебе квартиру в городе, устрою на хорошую работу. Будешь жить как человек, а не как сейчас.
Марина слушала и не верила своим ушам. Она смотрела на отца, на его жесткое, неумолимое лицо, и понимала, что он не шутит. Он ставит ей ультиматум.
— Папа, ты… ты серьезно? — прошептала она.
— Я никогда не шучу в таких вещах. Ты знаешь Игоря уже десять лет. Что он тебе дал? Нищету, долги и больную дочь. Я тебя предупреждал, что он тебе не пара. Он неудачник. И он тянет тебя на дно.
— Не смей так говорить о нем! — вспыхнула Марина. — Он прекрасный человек и любящий муж! А Катюша… ее болезнь не его вина!
— Не его? А чья? Это все от нервов и плохой жизни! — отрезал отец. — Со мной у вас будет все. Лучшие врачи для Кати, лучшая школа. А с ним — что? Вечная борьба за выживание?
Горечь подступила к горлу. Он говорил ужасные вещи, но в чем-то, в самой жестокой сути, он был прав. Их жизнь была борьбой. Катюша часто болела, и врачи разводили руками, советуя «укреплять иммунитет» и «избегать стрессов». А где их взять, эти спокойствие и хороший иммунитет, когда ты считаешь каждую копейку?
— Я люблю Игоря, — твердо сказала она, глядя отцу в глаза. — И я не брошу его. Никогда.
Аркадий Петрович помолчал, изучая ее долгим, тяжелым взглядом. Казалось, он ждал, что она дрогнет, опустит глаза. Но она выдержала.
— Что ж, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучал металл. — Я так и думал. Ты всегда была упрямой. В мать. Такая же… непрактичная.
Он взял со стола бумаги. Это был толстый документ, скрепленный подписью нотариуса.
— Тогда слушай внимательно. С этого дня у меня больше нет дочери по имени Марина. Ты для меня умерла. Я вычеркнул тебя из завещания. Все мое имущество, все до последней копейки, отойдет Светлане и ее детям. Ты не получишь ничего.
Он говорил это спокойно, почти равнодушно, будто обсуждал биржевые сводки. А Марина стояла и чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она ожидала крика, гнева, но не этого ледяного, убийственного спокойствия.
— Папа… как ты можешь? — прошептала она, и губы ее не слушались.
— Я могу. Я тебя породил, я тебя и… вычеркну из своей жизни. Ты сделала свой выбор. Теперь живи с ним. Можешь идти.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Марина постояла еще мгновение, надеясь, что это какой-то злой, чудовищный розыгрыш. Но отец смотрел на свой остывающий чай, и его каменный профиль не выражал ничего, кроме холодной решимости.
Она развернулась и пошла прочь, не чувствуя под ногами дорогой плитки. Слезы застилали глаза, и мир превратился в расплывчатое пятно. Как она добралась до станции, как села в электричку — она не помнила. Она сидела у окна, а перед глазами стояло лицо отца и звучали его страшные слова: «Ты для меня умерла».
Дома ее встретил встревоженный Игорь. Он увидел ее лицо и все понял без слов.
— Что? Что он сказал?
Марина молча протянула ему телефон. Там было сообщение от сестры, Светланы, пришедшее полчаса назад: «Мариночка, я слышала, ты была у папы. Не расстраивайся, он погорячился. Но ты же знаешь, какой он. Может, тебе и правда стоит подумать над его предложением? Ради Катюши… Он просто хочет тебе добра».
— Добра… — выдохнула Марина и разрыдалась, уткнувшись мужу в плечо. — Он вычеркнул меня из жизни, Игорь! Из завещания! У него больше нет дочери…
Игорь гладил ее по волосам, что-то говорил, но слова не доходили до сознания. Внутри была только звенящая пустота и боль. Как будто что-то важное, бывшее частью ее самой, оторвали с мясом.
Прошли дни, превращаясь в недели. Жизнь шла своим чередом, но все было не так. Марина механически готовила, убирала, занималась с Катюшей, но внутри не было ничего, кроме выжженной пустыни. Она постоянно думала о словах отца. Не о завещании — на его деньги она никогда и не рассчитывала. А о том, что он так легко, так просто от нее отказался.
Игорь старался ее поддерживать, как мог. Он взял еще одну подработку, приходил домой поздно ночью, измотанный, но всегда находил для нее ласковое слово. Он больше не заводил разговоров об ее отце, понимая, насколько это болезненная тема.
Однажды вечером, когда они ужинали, раздался звонок. Это была Света.
— Мариночка, привет! Как вы? Как Катюша?
Голос сестры, как всегда, был сладким, как мед.
— Нормально, — коротко ответила Марина.
— Слушай, мы тут с папой на выходные в его загородный клуб едем. Там такая программа для детей! Аниматоры, бассейн… Может, вы с Катюшей с нами? Отдохнете, развеетесь.
Предложение было таким лицемерным, что Марина не выдержала.
— Отдохнем? Света, ты в своем уме? Отец сказал, что я ему больше не дочь. Какое «с нами»?
— Ну, Мариша, не кипятись, — проворковала сестра. — Папа вспылил, ты же знаешь его характер. Он остынет. А для внучки он всегда готов сделать исключение. Он же ее любит.
«Любит», — с горечью подумала Марина. Его любовь измерялась дорогими подарками на дни рождения, которые передавались через водителя, и редкими снисходительными звонками.
— Спасибо за предложение, Света, но мы не поедем.
— Как знаешь, — в голосе сестры проскользнула холодная нотка. — А я думала, ты заботишься о дочери. Ей бы свежий воздух пошел на пользу. Ну, пока.
Марина бросила трубку. Руки дрожали. Игорь взял ее за руку.
— Не обращай внимания. Она всегда такой была.
Да, Света всегда была «правильной» дочерью. Отличница, спортсменка, вышла замуж за того, кого одобрил отец, родила ему прекрасных внуков. Она умела говорить то, что он хотел слышать, делать то, что он одобрял. А Марина была бунтаркой. Пошла не в престижный экономический, а в педагогический. Отказалась от жениха, сына отцовского партнера, и влюбилась в простого инженера Игоря. Она всегда хотела жить своей жизнью, а не той, что для нее расписал отец. И вот результат.
Следующий удар судьбы не заставил себя ждать. Катюша сильно простудилась. Обычная простуда перешла в бронхит, а потом в воспаление легких. Ее положили в больницу. Марина проводила там дни и ночи, сидя у кроватки своей бледной, осунувшейся девочки. Врачи качали головами, говорили о слабом иммунитетe, о необходимости серьезного обследования и дорогостоящего лечения в специализированной клинике. Названная сумма была для их семьи астрономической.
Игорь метался, пытаясь найти деньги. Он продал машину, влез в новые долги, но собранной суммы не хватало даже на половину.
— Я поговорю с ним, — сказал он однажды вечером, когда Марина вернулась из больницы, чтобы немного отдохнуть. — Я поеду к твоему отцу. Я унижусь, я буду умолять. Речь идет о жизни нашего ребенка.
— Нет, — твердо сказала Марина. — Не надо. Он не даст. Он только посмеется над тобой.
— Тогда что нам делать?
Она не знала. Впервые в жизни она чувствовала себя в абсолютном тупике. Она сидела на кухне, обхватив голову руками, и плакала от бессилия. И вдруг ей в голову пришла мысль. Была одна ниточка, один человек из прошлого, кто мог бы ей помочь. Не деньгами, а советом. Тетя Валя, Валентина Сергеевна, старая мамина подруга. Она когда-то работала с отцом, знала его как облупленного.
На следующий день Марина нашла ее номер и позвонила. Валентина Сергеевна, бодрая пенсионерка, сразу узнала ее.
— Мариночка, деточка, сколько лет! Как ты? Как твоя дочка?
Марина, сбиваясь и всхлипывая, рассказала ей все. И про отца, и про болезнь Катюши, и про нехватку денег.
Тетя Валя долго молчала.
— Вот ведь истукан твой отец, — наконец произнесла она. — Упертый, как баран. Всю жизнь такой был. Думает, что все можно купить и всем управлять.
— Я не знаю, что мне делать, тетя Валя.
— Знаешь, Мариша… Тут дело не только в его упрямстве. Тут Светочка твоя, похоже, руку приложила.
— Света? Но зачем ей это?
— Ох, деточка, наивная ты. Зачем? За наследство! Аркадий твой не так прост. Он хоть и грозится, а тебя все равно любит, по-своему, по-дурацки. И внучку твою тоже. А Свете это как кость в горле. Она боится, что отец остынет, простит тебя, и тогда придется делить его миллионы. Вот и подливает масла в огонь. Наверняка нашептывает ему, какой твой Игорь никчемный, как вы плохо живете, как ты его не ценишь. А старый дурак и верит.
Слова тети Вали были как ушат холодной воды. Марина вспомнила все эти сладкие звонки сестры, ее «заботливые» предложения, ее сочувственные взгляды. Неужели это все была игра?
— Что же мне делать? — снова прошептала она.
— Бороться, девочка. За себя и за дочь. Поезжай к нему. Не проси. Требуй. Не для себя — для внучки. Он может отказать дочери, но отказать в помощи больному ребенку, своей кровиночке… это надо быть не человеком, а монстром. И возьми с собой что-нибудь, что пробьет его броню.
Марина повесила трубку, и в голове у нее впервые за долгое время появилась ясность. Она будет бороться.
Вечером она нашла в шкафу старый альбом с Катюшиными рисунками. На одном из них, нарисованном еще год назад, была изображена вся семья: она, Игорь, Катюша и… дедушка. Большой, седой, с доброй улыбкой. Дедушка, которого Катюша почти не знала, но которого рисовала по ее рассказам.
На следующий день она снова поехала на дачу. На этот раз она не стала звонить. Она знала, что по пятницам отец всегда был там один. Она подошла к калитке для персонала, которую когда-то показал ей старый садовник, и, дернув, обнаружила, что та не заперта.
Отец сидел в кабинете и разбирал бумаги. Он поднял голову и, увидев ее, нахмурился.
— Я же сказал, чтобы я тебя больше не видел.
— Я не к тебе, — твердо сказала Марина, подходя к столу. — Я по делу. Твоя внучка умирает.
Она видела, как дрогнул мускул на его щеке.
— Не драматизируй. Света сказала, у нее обычная простуда.
— Света врет! — выкрикнула Марина, и от этого крика, кажется, задрожали стекла. — Она в больнице с двусторонним воспалением легких! Ей нужна срочная операция в специализированной клинике! Вот, — она бросила на стол выписку из больницы. — Читай!
Отец взял листок. Его руки слегка дрожали. Он долго читал, а потом откинулся в кресле и прикрыл глаза.
— Сколько? — глухо спросил он.
Марина назвала сумму.
Он молчал. Казалось, прошла целая вечность. Марина стояла, не дыша, готовая ко всему. К отказу, к новому взрыву гнева.
— Почему ты сразу не сказала? — наконец спросил он, не открывая глаз.
— А ты бы стал слушать? Ты вычеркнул меня из своей жизни. Ты сказал, что я для тебя умерла.
— Я говорил о тебе, а не о ней, — он открыл глаза, и в них была не злость, а бесконечная усталость. — Она моя внучка.
Марина достала из сумки Катюшин рисунок и положила его поверх выписки.
— Это она нарисовала. Дедушку, которого почти не знает.
Аркадий Петрович посмотрел на неуклюжие фигурки, на большое улыбающееся солнце в углу листа. Он долго смотрел, а потом по его щеке медленно скатилась слеза. Одна. Скупая. Мужская.
— Я все оплачу, — тихо сказал он. — Мой помощник свяжется с клиникой и все организует.
— Спасибо, — прошептала Марина.
— Не надо меня благодарить. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для нее. А мой разговор с тобой… он в силе. Ничего не изменилось.
Марина кивнула. Она и не ждала другого. Она знала, что прощение — это не про ее отца. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что Катюша будет жить.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Марина, — окликнул он ее у самой двери.
Она обернулась.
— Рисунок… оставь.
Она молча положила рисунок на край стола и вышла. На улице светило яркое, холодное солнце. Она шла по дорожке, и впервые за много недель ей хотелось не плакать, а улыбаться. Да, отец ее не простил. Да, она для него по-прежнему чужая. Но сегодня она выиграла самый главный бой в своей жизни. Бой за свою дочь. А все остальное… все остальное было уже не так уж и важно.