Для Елены последние полгода после смерти отца были временем тихой, тупой боли. Она жила одна в их старой семейной квартире, и каждый предмет, казалось, все еще хранил его тепло. Она, в свои сорок, так и не вышла замуж, посвятив себя работе в научной библиотеке и заботе о родителях. Теперь, когда не стало и отца, ее тихая, упорядоченная жизнь казалась ей пустой и гулкой.
Ее старший брат, Кирилл, всегда был ее полной противоположностью. Шумный, предприимчивый, дважды разведенный, он вечно носился с какими-то «проектами», влезал в долги и снова выпутывался. Отец всегда больше беспокоился о нем, «сильном, но рисковом», чем о ней, «тихой, но надежной».
После похорон Кирилл пропал на месяц. А потом появился на пороге ее квартиры. С двумя огромными чемоданами.
— Привет, сестренка, — сказал он, входя в прихожую так, будто был у себя дома. — Я тут это… квартиру свою продал. Долги раздал. В общем, пока поживу у тебя.
Елена опешила.
— Кирилл, но… почему ты не предупредил? Не спросил?
— А что спрашивать? — он искренне удивился. — Куда же мне еще идти? Не на улицу же. Мы же родня.
Он прошел в гостиную, огляделся.
— Да, просторно у тебя. Хорошо. Я, наверное, в отцовском кабинете устроюсь. Там диван удобный.
Он говорил с ней не как гость, а как новый совладелец. Но самое страшное было впереди. Вечером, когда они пили чай на кухне, он, выдержав паузу, посмотрел на нее серьезным, полным значимости взглядом.
— Лена, я ведь не просто так приехал. Я выполняю последнюю волю отца.
Она напряглась.
— О чем ты? В завещании…
— Да не в завещании! — он нетерпеливо махнул рукой. — В нашем с ним последнем разговоре. В больнице.
Он подался вперед, и его голос стал тихим, доверительным.
— Твой отец просил меня не оставлять его непутевую дочь.
«Непутевую». Это слово ударило ее, как пощечина. Отец никогда ее так не называл.
— Он сказал: «Кирилл, я ухожу. А Ленка одна остается. Она у меня хорошая, умная, но… не от мира сего. Книжки свои читает, в облаках витает. Пропадет одна. Ты — старший брат, мужчина. Поклянись мне, что не бросишь ее, что присмотришь».
Он смотрел на нее почти со слезами на глазах. Он был великолепным актером.
— Я поклялся, Лена. Я поклялся, что буду рядом. Что буду твоей опорой и защитой. Так что я переезжаю жить к тебе, как раз своего жилья нет.
Она смотрела на него, и ее мозг отказывался верить в реальность этого спектакля. Он, вечный источник проблем, прогоревший бизнесмен, дважды разведенный, только что назначил себя ее «опорой и защитой». Он прикрывал свой собственный крах и свое желание пожить на всем готовом — священной клятвой, данной умирающему.
— Кирилл, — она с трудом подбирала слова. — Папа никогда не считал меня «непутевой».
— Он просто не говорил тебе этого, чтобы не обидеть! — с жаром возразил он. — А со мной он был откровенен! Он на меня надеялся!
— То есть, — она смотрела на него, и холодный ужас начинал подниматься из глубины ее души, — ты собираешься жить здесь. В моей квартире. В роли моего… опекуна?
— Ну, если хочешь, называй это так, — великодушно согласился он. — Я просто буду рядом. Следить, чтобы ты не наделала глупостей. Помогать с решениями. Контролировать твои траты, в конце концов. Ты же у нас человек непрактичный.
Он уже делил ее жизнь, ее пространство, ее бюджет. Он уже примерял на себя роль хозяина.
— И не смей мне отказывать, — добавил он, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Иначе ты пойдешь против воли отца. А это — страшный грех.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Ладно, пойду располагаться. Устал с дороги.
Он ушел в кабинет, в комнату их отца, оставив ее одну на кухне. Она сидела, как оглушенная. Она оказалась в чудовищной ловушке. Ее брат не просто вторгся в ее дом. Он сделал это под самым святым предлогом, какой только можно было придумать. Он прикрылся памятью об отце, как щитом. И теперь любое ее сопротивление, любая попытка защитить свои границы будет выглядеть как предательство, как осквернение последней воли самого дорогого для нее человека. Она попала в плен. В плен к призраку отца и его самопровозглашенному наместнику.
Когда Кирилл, удовлетворенный произведенным эффектом и своей новообретенной властью, удалился в кабинет отца, который он уже считал своим, Елена осталась одна на кухне. Она сидела, как оглушенная, и смотрела на чашку с недопитым чаем. «Непутевая дочь». «Присмотришь за ней». Эти слова, якобы произнесенные ее отцом, ее любимым, понимающим папой, который всегда гордился ее самостоятельностью, звучали в голове как похоронный звон.
Но сквозь первый, ледяной слой шока и горя, в ней, как тонкий росток, пробивалось сомнение. Она знала своего отца. Да, он беспокоился о ней, о ее одиночестве. Но он никогда, ни разу в жизни, не назвал ее «непутевой». Он уважал ее. Он доверял ее решениям. Эта история, рассказанная Кириллом так гладко и патетично, была… фальшивой. Она чувствовала это всем своим существом. Но как это доказать? Мертвые не могут говорить.
Началась оккупация. Тихая, вежливая, удушающая. Кирилл не был тираном в классическом смысле. Он не кричал, не приказывал. Он «заботился». Он взял на себя роль главы дома, и эта роль оказалась ему удивительно к лицу. Он начал с малого.
— Леночка, я тут посмотрел твои счета за коммуналку. Ты переплачиваешь. Давай я возьму это на себя? Буду контролировать расходы, — говорил он с видом опытного финансиста.
И вот уже ее квитанции, ее финансовая жизнь, перекочевали под его контроль.
Потом он занялся ее социальным кругом.
— Завтра опять твоя Ирка придет? — спрашивал он с легким неодобрением. — Она так громко смеется. Отцу это никогда не нравилось. Он любил тишину.
Он не запрещал. Он просто апеллировал к памяти отца, превращая ее подруг во «врагов» отцовского покоя. И Елена, раздавленная горем и его праведной уверенностью, начала уступать. Она стала реже звать гостей.
Ее квартира, ее крепость, медленно превращалась в его царство. Он командовал, прикрываясь последней волей покойного. А она, потерявшая опору, слабела с каждым днем, начиная сомневаться уже и в собственной памяти. «А может, папа и правда что-то такое говорил? Может, я была так поглощена своим горем, что не расслышала?». Кирилл видел ее сомнения и усиливал натиск.
Спасение пришло оттуда, откуда она не ждала. Через два месяца после начала этого кошмара, разбирая старые отцовские бумаги, она наткнулась на толстую медицинскую карту. Это была история его болезни за последние три года. Она листала страницы с анализами, заключениями врачей, и на последней странице, в разделе «Сестринские записи», нашла то, что заставило ее сердце замереть.
Медсестра, дежурившая в последние дни жизни отца, скрупулезно, каллиграфическим почерком, записывала все, что происходило. Давление, пульс, принятые лекарства. И — комментарии. «Пациент в сознании, адекватен. Просил позвать сына». «Приходил сын, Кирилл. Разговаривали около часа. Пациент после разговора сильно возбужден, просил валидол. Говорил: „Неужели он так ничего и не понял?“».
А дальше, записью от следующего дня, за день до смерти, шло то, что стало для Елены ключом.
«Пациент попросил мой телефон, сказал, что свой разрядился. Сказал, что должен срочно позвонить дочери, Елене. Разговаривал около пяти минут. Был очень слаб, но спокоен. После звонка сказал мне: „Вот теперь я спокоен. Она — справится. Она — самая сильная из нас“. Передал мне записку для нее. Сказал: „Если я не успею отдать сам, передайте ей. Лично в руки“».
Записка! Какая записка?! Медсестра ничего ей не передавала!
На следующий же день Елена была в той самой больнице. Она нашла ее. Анну Михайловну, старшую медсестру отделения. Пожилую, строгую женщину с усталыми, но очень умными глазами.
— Здравствуйте, Анна Михайловна. Я — дочь Виктора Николаевича. Моего отца, — начала она, и ее голос дрожал. — Вы помните его?
— Как же не помнить, — кивнула медсестра. — Очень достойный был человек. Светлая ему память.
— Анна Михайловна, я… я читала его карту. Там была запись… про записку. Для меня.
Медсестра вдруг помрачнела. Она отвела Елену в сторону, в пустой коридор.
— Да, была записка, — сказала она тихо. — Он умер в мою смену. Я положила ее в карман своего халата, чтобы отдать вам, когда вы приедете. Но…
— Что «но»?
— Утром первым приехал ваш брат, — вздохнула Анна Михайловна. — Он оформлял документы. Я пошла за вашими вещами, и он, видимо, увидел эту записку, торчащую из кармана. Он спросил, что это. Я сказала — письмо для вас от отца. Он сказал: «Давайте я передам, вы же заняты». Ну, я и отдала. Он же сын… я и подумать не могла…
Елена закрыла глаза. Все было ясно. Он не просто солгал ей про «последний разговор». Он украл у нее настоящий последний разговор. Он уничтожил последнюю волю отца, чтобы подменить ее своей.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам за правду.
Теперь она знала, что должна делать. Это была уже не просто борьба за квартиру. Это была борьба за правду, за память, за последнее слово ее отца.
Она не стала ничего говорить Кириллу. Она продолжила играть свою роль. А сама начала действовать. Она снова связалась с детективом, который помогал ей раньше. Задание было другим: найти всех, с кем общался ее брат в последние месяцы. С кем встречался, кому был должен.
Через месяц у нее на столе лежала вторая папка. И ее содержимое было еще более шокирующим. Оказалось, что ее «бедный», «непутевый» брат, которого она всю жизнь жалела, был не просто неудачником. Он был игроком. Азартным. Он проиграл огромную сумму денег на подпольных ставках. И срок возврата долга истекал как раз через месяц после смерти отца. Ему нужны были деньги. Срочно. И наследство было его единственным шансом.
Его «клятва отцу» была не просто манипуляцией. Это был продуманный, отчаянный план по спасению своей шкуры.
И тогда она решилась. Она позвонила ему.
— Кирилл, — сказала она. — У меня для тебя новость. Я согласна.
— Что «согласна»? — не понял он.
— Я согласна признать твою опеку. И я готова поговорить о квартире. Приезжай. Только не один. Приезжай с людьми, которым ты должен. Я думаю, им будет интересно поучаствовать в наших переговорах.
На том конце провода повисла мертвая тишина.
— Я не понимаю, о чем ты.
— Ты все прекрасно понимаешь, — отрезала она. — Я знаю про твой долг. И про ставки. И про то, что эти люди ищут тебя. Так вот. У меня есть предложение для них. Гораздо более выгодное, чем твои пустые обещания.
Она повесила трубку. Она знала, что он не приедет. И тем более не приведет своих кредиторов. Он испугается. Он заляжет на дно.
Она ждала два дня. А потом сама приехала к нему. Он был в квартире. Один. Бледный, испуганный.
— Что тебе нужно? — прошипел он.
— Мне нужна записка, — сказала она. — Та, что отец оставил для меня. Отдай ее, Кирилл. Это последнее, о чем я тебя прошу.
— У меня ее нет! Я ее выбросил!
— Врешь, — она знала его. Он был слишком сентиментален и слишком труслив, чтобы выбросить последнюю вещь, написанную рукой отца. — Я не уйду, пока ты ее не отдашь.
Они просидели в этой квартире почти сутки. Это было странное, молчаливое противостояние. А потом он сломался. Он достал из потайного кармана своего пиджака маленький, сложенный вчетверо, пожелтевший листок и бросил его на стол.
Она развернула его. Почерк отца был неровным, старческим, но таким знакомым.
«Доченька моя, Леночка! — писал он. — Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не плачь. Я прожил хорошую жизнь. У меня есть ты. Моя гордость. Моя опора. Ты — самая сильная и самая умная из всех, кого я знал. Не позволяй никому, даже родному брату, убедить тебя в обратном. Ты справишься. Я в тебя верю. Живи. И будь счастлива. Твой папа».
Она сидела, прижимая к груди эту записку, и плакала. От горя. От счастья. От любви, которая оказалась сильнее смерти и предательства.
Она подняла глаза на брата. Он сидел, сгорбившись, и тоже плакал. Тихо, беззвучно.
— Прости меня, — прошептал он.
Она не знала, простит ли. Может быть, когда-нибудь. Но, глядя на этого сломленного, несчастного человека, она впервые за долгое время почувствовала не гнев, а только огромную, всепоглощающую жалость.
Она встала.
— Живи, Кирилл, — сказала она. — Просто… постарайся жить честно.
Она ушла. Она вернулась в свой дом, в свою тихую квартиру. Она положила записку отца в рамку и поставила ее на самое видное место. Он не просил ее «присмотреть» за братом. Он просил ее «быть счастливой». И она знала, что исполнит его последнюю, настоящую волю.