В покоях Рустема-паши царила тягостная тишина. Горящие свечи отбрасывали дрожащие тени на стены, и воздух был тяжёл, словно предчувствовал грядущие слова.
Зейнем Хатун сидела на низком диване, спина её пряма, руки сложены на коленях. Она ждала, не спрашивая — её глаза уже давно научились читать его шаги, его дыхание, его умолчания.
Рустем остановился напротив, и какое-то время молча всматривался в неё. Сколько лет вместе… Сколько ночей, разговоров, молитв. Но всё это должно быть перечёркнуто одним словом.
— Я велел позвать тебя, – наконец произнёс он, голосом сухим, будто пересохло горло.
— Я пришла, – ответила она спокойно, но в её взгляде светилась тревога — Скажи, что у тебя на сердце?
Он отвернулся, прошёл несколько шагов, снова вернулся.
— Не на сердце, а на совести и на долге, – произнёс он, стараясь не встречаться с её глазами — Ты знаешь, я служу не только своей семье. Я служу падишаху, я служу государству. И бывают решения, от которых зависит всё.
Женщина медленно поднялась на ноги. Её голос зазвучал тише, но острее:
— Решения? Для государства? Но что за решение требует, чтобы ты скрывал от меня глаза?
Рустем глубоко вздохнул.
— Сегодня я должен сказать… – пауза, слишком долгая, слишком мучительная, — …мы разводимся.
Слово, как удар сабли. В комнате будто что-то оборвалось. Она не вскрикнула. Не шагнула к нему. Лишь слегка качнулась, но удержала равновесие, гордо выпрямившись.
— Разводимся? – повторила Зейнеп, будто проверяя, не ослышалась.
— Да.
— По чьей воле? По твоей? Или тебе указали сверху?
Мужчина поднял взгляд. В его глазах было что-то похожее на вину, но он тут же спрятал её за маской.
— Это необходимо. Ты должна понять: иногда брак становится не союзом сердец, а преградой.
Она усмехнулась горько, но без улыбки:
— Союз сердец? Когда ты последний раз смотрел на меня, как на жену, а не как на часть своей судьбы? Ты сам сделал из нашего брака политический союз. И теперь решил, что он стал обузой?
Его лицо стало жёстким.
— Я не имею права позволить себе слабости. Моё место — рядом с султаном. И если Хюррем Султан, если двор требуют от меня новых уз, то я не могу противиться. К тому же я люблю Дочь нашего Повелителя, Михримах Султан
Она шагнула к нему ближе. Её голос сорвался на шёпот:
— Значит, всё, что мы прожили… всё было временно? Я — мать твоего сына, я делила с тобой и богатство, и страх, и ненависть, и твою жажду власти. А теперь я — лишь ненужная страница?
— Не говори так, – резко произнёс он, но в голосе слышалось, что именно так оно и есть.
Молчание. Долгое, мучительное. Трескала свеча, и этот звук казался громче дыхания. Женщина наконец выпрямилась, лицо её стало как маска из мрамора.
— Если ты решил — сделай. Но запомни, Рустем: женщины не исчезают из твоей жизни, даже если ты отрекаешься от них. Мы остаёмся в памяти, в детях, в крови. Ты сможешь жениться снова. Но ты никогда не избавишься от меня в своём сердце.
Эти слова прозвучали, как проклятие. Рустем нахмурился, но промолчал. Он понял, что в этом споре победителем он не выйдет. Уйдёт ли она тихо, гордо — или будет искать путь для мести — время покажет.
Павильон был наполнен мягким светом лампад и ароматом розовой воды. Хюррем сидела на возвышении, восседая с величием, к которому она давно привыкла. Её поза была безупречна, руки спокойно покоились на подлокотниках, взгляд — прямой, холодный, как требовали обстоятельства.
Перед ней стоял наместник Герцеговины. Высокий, сдержанный мужчина с густыми бровями и глубоким, чуть усталым взглядом. Он поклонился низко, но когда поднял голову, его глаза задержались на Хюррем чуть дольше, чем это позволял этикет.
— Ваша светлость, – заговорил он низким уверенным голосом — Я прибыл с вестями и готовностью. Герцеговина остаётся верной Порте. Но наши земли постоянно подвергаются давлению венгров и враждебных родов. Мы держим границу, но силы наши ограничены.
Хюррем внимательно слушала, кивая едва заметно.
— Ты говоришь о границе. Но граница — это не только земля и крепости. Это люди, – её голос звучал мягко, но властно — Кто управляет людьми, тот владеет границей. У тебя есть поддержка местных родов?
Аслан паша опустил взгляд.
— Поддержка есть, но она ненадёжна. Каждый клан ждёт выгоды для себя. Верность их стоит дорого.
— Верность всегда стоит дорого, – спокойно ответила Хюррем — Но тот, кто сумеет убедить, что выгода султана — это их собственная выгода, тот правит ими без меча.
Она заметила, что его глаза вновь задержались на её лице. Не как на женщине — скорее как на образе, знакомом и близком. Её пронзило чувство смутного воспоминания. Почему он смотрит так? Откуда эта странная тень узнавания во взгляде?
Но она не выдала ни малейшего сомнения.
— Скажи, – продолжила она, — Что нужно твоим землям от столицы?
— Подкрепления, – твёрдо ответил он — Солдаты и оружие. И, если возможно, финансовая поддержка, чтобы умиротворить наиболее влиятельные семьи. Взамен я гарантирую, что Герцеговина будет не щитом, а остриём — направленным туда, куда прикажет Порта.
Хюррем наклонила голову набок, словно прикидывая, насколько можно доверять этим словам.
— Ты говоришь смело, – произнесла она с лёгкой тенью улыбки — И словно слишком хорошо понимаешь цену человеческой верности. Ты напоминаешь мне… – она запнулась, но тут же скрыла паузу, — …напоминаешь тех, кто в молодости видел жизнь не только через войну и власть.
Наместник слегка склонил голову, и в его глазах мелькнула едва заметная искра.
— Быть может, – произнёс он тихо, но уверенно — Но годы меняют нас. И всё же прошлое иногда помогает нам понимать настоящее.
Хюррем посмотрела на него чуть пристальнее. В его голосе было что-то родное, интонация, которую она словно уже слышала когда-то в другой жизни — в далёкой юности, в другой земле, где её ещё звали по-другому.
"Не может быть. Он напоминает… того юношу, что когда-то смотрел на меня глазами, полными тоски и надежды. Но прошло слишком много лет. Его лицо изменилось. Его голос стал грубее. И всё же… почему сердце дрогнуло?"
Она отогнала мысль, вновь надев маску властной правительницы
— Хорошо, – сказала она твёрдо — Я донесу твои слова. Если султан сочтёт твоё предложение достойным, ты получишь то, чего просишь. Но помни: щит или острие — это решает не Герцеговина, а Стамбул.
Мужчина поклонился.
— Я никогда не забуду, кто держит в руках меч.
Когда он вышел, Хюррем ещё долго сидела неподвижно, сжимая край подлокотника. Её губы были холодно сомкнуты, но в глубине души звучал тихий, почти забытый шёпот прошлого:
"Этот взгляд… этот голос… если бы время не стерло имена…"
Продолжение истории следует...