Вечер опустился на деревню, окутав её золотистыми лучами заката. Даша, едва закончив свои домашние дела, торопливо стряхнула с себя остатки земли и наспех помыла руки в бочке. Сердце её трепетало в предвкушении встречи, и она помчалась на окраину, почти не чувствуя под ногами пыльной дороги. Горячий, спёртый воздух обжигал лёгкие, но Даша не замечала этого, поглощённая своими мыслями.
Она бежала так быстро, что мир вокруг размывался в однообразную полосу. Сердце колотилось в груди, выбивая лихорадочный ритм, словно барабанная дробь. Но когда она достигла старого, скрипучего крыльца, освещённого угасающей полосой заката, там никого не оказалось. Только пыль, поднятая её торопливым приходом, медленно кружилась в застывшем мареве вечернего воздуха.
Воздух, ещё не остывший после дневного зноя, был тяжёлым и неподвижным, словно вода в стоячем пруду. Даже комары, неутомимые спутники деревенских сумерек, сегодня притихли, затаились в густых зарослях крапивы. Тишина была такая густая, что, казалось, её можно было потрогать руками — звенящая, тревожная, давящая на барабанные перепонки.
Даша опустилась на привычное место на крыльце, отполированное их телами до блеска. Свесив ноги над тёмными безднными зарослями крапивы, она вглядывалась в поворот дороги, где обычно появлялась его высокая фигура. Минута тянулась за минутой: пять, десять, тридцать… Время словно остановилось.
Её взгляд неотрывно следил за дорогой, но та оставалась пустой. Солнце уже спряталось за горизонтом, съежившись до крошечной точки на краю земли. Сиреневая мгла быстро сгущалась, превращаясь в непроглядную темноту, поглощая очертания сараев и деревьев, превращая мир в размытые силуэты.
По телу пробежали мелкие противные мурашки — не столько от вечерней прохлады, сколько от нарастающей, холодной, липкой паники, подступающей к горлу.
«Задержался. Родители не отпустили. Машина сломалась по дороге из города», — мысли одна за другой проносились в голове Даши, словно испуганный рой пчёл. Она перебирала в уме возможные причины его отсутствия, каждая из которых казалась то правдоподобной, то нелепой.
Словно утопающий, хватающийся за соломинку, она цеплялась за эти объяснения, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Одна причина сменяла другую, и каждая казалась убедительной ровно до того момента, пока не приходила следующая, более мрачная мысль, принося с собой новую волну сомнений и разочарования.
В памяти всплыли бабушкины слова, произнесённые так тихо и весомо, будто камешки, падающие в глубокий колодец: «Взгляд бегающий… Словно сам не знает, чего ищет». Даша резко тряхнула головой, пытаясь прогнать эту назойливую, как осенняя муха, мысль.
«Нет, — убеждала она себя, — Влад не такой. Он просто занят. У него другая жизнь, яркая, насыщенная, и не всегда он может ею распоряжаться. Он же сам говорил об этом».
Дрожащими пальцами она достала из кармана джинсов свой старенький телефон — молчаливое свидетельство её собственной, не такой блестящей жизни. Экран встретил её темнотой и безразличием. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков — ничего, что могло бы принести облегчение.
С трудом собравшись с мыслями, она набрала короткое, как предсмертный выдох, сообщение: «Ты где? Жду». Пальцы дрожали, когда она набирала текст. Сообщение отправилось, но ответа не было.
Время на экране телефона двигалось с невыносимой, почти издевательской медлительностью, словно насмехаясь над ней. Каждая секунда тянулась бесконечно долго, превращаясь в маленькую вечность томительного ожидания.
Ещё через пятнадцать мучительно долгих минут Даша не выдержала и набрала его номер. Телефон в её руке казался чужим и холодным. Длинные, монотонные гудки разрезали тишину, такие же одинокие и бесприютные, как она сама, затерянная в наступающей, враждебной темноте. Они звенели в ушах, словно насмешка судьбы.
—Абонент временно недоступен, — наконец прозвучал вежливый, бездушный автоматический голос, холодный и окончательный. Эти слова ударили её, словно пощёчина.
Этот голос прозвучал как приговор, обрушившийся на неё всем своим ледяным весом. Он был хуже, чем если бы трубку просто не взяли. «Недоступен». Значит, телефон выключен. Намеренно? Специально, чтобы никто не помешал? Чтобы она не мешала?
Даша поднялась с крыльца, и её тело вдруг стало чужим, тяжёлым. Ноги были ватными, непослушными, словно из них выкачали все силы. В голове шумело, мысли путались, а сердце сжималось от боли.
Она медленно, почти механически побрела по знакомой дороге домой. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла по густому, вязкому илу. Тёмные силуэты деревьев вокруг словно насмехались над ней, а ночная тишина давила на плечи своей тяжестью.
Впервые за все их тайные, такие сладкие встречи он не пришёл. Не предупредил. Просто оставил одну в наступающей ночи, с гудящей в ушах тишиной.
Тёплый, ласковый всего час назад вечер внезапно превратился в её злейшего врага. Воздух, который ещё недавно ласкал кожу, теперь казался пропитанным ядом разочарования. Каждый порыв ветра приносил с собой новые уколы боли, а ночная прохлада пробиралась под одежду, заставляя вздрагивать.
Длинные тени от кустов, которые днём казались безобидными и уютными, теперь выглядели зловеще. Они тянулись к ней, словно когтистые лапы, готовые схватить за ногу и утащить в темноту. Знакомые, такие родные огоньки в окнах домов, где раньше она видела тепло и уют, теперь выглядели чужими, далёкими и совершенно равнодушными к её горю.
Обещанный «кокон» их любви, который ещё вчера казался таким прочным и надёжным, дал глубокую, зияющую трещину. Сквозь эту рану в её душе проникал колючий, холодный ветер суровой реальности, обжигая сердце и заставляя его сжиматься от боли.
«Завтра, — повторяла про себя Даша, уже различая вдали тусклый, но такой родной огонёк своей избы. — Завтра он всё объяснит. Наверняка была уважительная причина. Очень уважительная».
Но впервые за всё время их отношений, за все месяцы тайных встреч и нежных признаний, её привычные утешающие мысли звучали фальшиво и неубедительно. Они были похожи на плохо выученную роль в спектакле, в которую невозможно поверить, даже если очень стараешься.
И эта фальшь была горше самого одиночества. Она разъедала душу, как кислота, заставляя сомневаться во всём: в своих чувствах, в его обещаниях, в будущем, которое они вместе рисовали в своих мечтах.
С каждым шагом к дому боль становилась всё острее, а надежда — всё призрачнее. Даша шла, не замечая, как слёзы оставляют мокрые дорожки на её щеках, как дрожат её руки, как тяжело стучит сердце в груди. В этот момент весь её мир перевернулся с ног на голову, и она не знала, как вернуть его обратно.