Плавание - искусство не тонуть.
Часть I
1. Ээя
А. приехал на Манхэттен в самом начале весны. И в первый же вечер он захотел остаться. Наш герой, молодой русский художник, отправился в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на открытии персональной выставки в одной из галерей Челси, планировал пробыть в столице мира лишь две недели и вернуться обратно в Питер.
Если бы накануне отъезда кто-то сказал, что соблазнительный остров Манхэттен ему, несомненно, понравится, он молча и высокомерно посмеялся бы над тем человеком. А. был уверен в том, что все эти толпы жаждущих развлечений людей и стеклянные небоскребы могут вызывать в нем только ужас. Как раз незадолго до путешествия он наткнулся на описание Нью-Йорка в одном из рассказов Лавкрафта. Герой говорил о нем как о величайшем разочаровании. Во время посадки самолета А. воображал, как и он совсем скоро увидит эти шпили и пирамиды на фоне заката, и лиловый туман, и ему вспомнилась строфа из Бодлера: Душа наша - корабль, идущий в Эльдорадо. В блаженную страну ведет - какой пролив? Вдруг среди гор и бездн и гидр морского ада - крик вахтенного: - Рай! Любовь! Блаженство! Риф.
В аэропорту А. встретила его менеджер Лилия Лебедева. Она посадила его в такси, приговаривая при этом, что дела с выставкой идут просто отлично. Всю дорогу, показавшуюся ему невероятно длинной, длиннее, чем путь через океан, - целую вечность они стояли в пробке у въезда на Манхэттен, - Лиля мучила его разными новостями, рекомендациями и вопросами. Затем, въезжая на мост через Ист-Ривер, он увидел силуэт острова в ослепительном золотом свете заходящего солнца, его голубые башни, небесно-голубые. А потом улицы Сити стали быстро мелькать перед глазами, и он ничего не успел разглядеть и запомнить, только сильный экзотический запах, влетавший в открытое окно, и зеленые таблички с номерами улиц на перекрестках.
Когда он вышел из такси и огляделся, то почувствовал, что эта тихая улочка, заросшая ветвистыми покрытыми самой первой листвой деревьями, и эти браунстоуны с высокими крыльцами - ему хорошо знакомы.
- Где мы? - спросил он, - Что это за район?
- Upper East Side!.. - гордо ответила Лиля. - В той стороне Центральный Парк!..
Она приехала в Нью-Йорк на неделю раньше и каждый день встречалась со знакомыми - потенциальными покупателями картин А. Последние четыре года Лиля занималась его судьбой - его карьерой. Она дорожила им более всего на свете. Покупала дорогие кисти, одежду, платила за его квартиру, находила заказчиков, договаривалась о публикациях в сми, водила на вечеринки. Она получала личное женское удовольствие от появления вместе с А. на публике. Лиля знала, что ее вытянутое простое лицо не вызывает восхищения, но когда она шла сквозь толпу вместе с молодым сероглазым художником, чувствовала на себе завистливые взгляды юных искательниц женихов, и это было для нее важнее денег, привилегий, желаннее всех материальных и нематериальных благ.
Но романтического оттенка в ее отношении к нему не могло быть - для Лили это было бы кощунством, надругательством над святыней.
Здесь замешана смерть, смерть другого человека, но об этом речь пойдет позже.
Они поднялись в арендованную для него маленькую квартиру. Переступив порог, А. улыбнулся - он увидел огромный букет желтых роз в стеклянной вазе на журнальном столике, затем обернулся на свою благодетельницу, и она воскликнула:
- Чтобы ты не терял времени! Нам нужно много, много картин! Честно говоря, цены здесь… но не думай об этом.
Вскоре они отправились в ресторан ужинать.
Когда Лиля наконец уехала в свой отель и оставила А. одного, он ощутил себя почти счастливым. Он считал ее своим другом, но общение с ней, да и вообще с людьми, действовало угнетающе: ему было сложно сосредоточиться и слушать то, что они говорят. Как только она села в такси, усталость отступила. Он зажег сигарету.
Он никогда не сомневался в своем художественном таланте, но все-таки сейчас здесь, в Нью-Йорке, он почувствовал волнение, впервые в жизни.
Он раньше не задумывался всерьез о настоящей известности. Он никогда не воображал себя на месте Пикассо или Уорхола, таким богатым и знаменитым, но теперь эти тревожно-сладкие мысли проникли в сознание.
Догорал закат над Центральным Парком. Он, вместо того чтобы идти спать, как обещал Лиле, прошел за ограду и углубился в чащу.
А. долго блуждал по Парку, поражаясь его размерам. Особенно понравились ему громадные гладкие серые камни, разбросанные по территории (на один из них он взобрался и выкурил сигарету, ощущая себя не внутри ужасного мегаполиса, а в глубине дремучего леса; о том, что он в Нью-Йорке, напоминало только далекое непрестанное гудение) и круглый большой резервуар. После прогулки по его краю, уже совсем в сумерках, он пытался найти Большую Поляну, но так и не смог, заблудился и вышел случайно на другую сторону - на Вест Сайд, и даже не сразу понял это. Истина открылась ему, только когда он увидел Дакоту и узнал этот мрачный высокий дом, где жил когда-то Джон Леннон. И был застрелен, вступая в эту огромную черную арку.
Тогда А. поймал такси и назвал свой адрес. Индус в необъятной чалме ничего не ответил и на дикой скорости повез его через Центральный Парк на другую сторону. И А. вдруг понял, что видел в фильмах этот момент: как герой едет в такси сквозь этот Парк и смотрит в окно и видит вот эти пейзажи, и чувствует свое одиночество. И вспомнил, что еще сегодня утром он стоял у окна своей питерской квартиры и смотрел на замерзшую Фонтанку.
Он поднялся в квартиру, когда темнота уже полностью завладела городом, чувствуя сильную усталость тела. Не включая свет, он подошел к окну и открыл его. Ночной горько-сладкий воздух тут же поманил его опять выйти на улицу. Вместо обещанной Лилей тишины А. слышал тревожный гул, доносившийся с юга. Он знал, что там, ниже, расположен шумный мидтаун, застроенный стеклянными башнями, а еще ниже - низкоэтажный старый Манхэттен, напичканный барами и клубами, где сейчас, как и всегда, должно быть, люди отчаянно празднуют эту ночь.
И ему так захотелось увидеть эту веселую жизнь, сесть в желтое такси и поехать в даунтаун, чтобы не возвращаться до утра. И тогда ему пришла в голову пугающая мысль - остаться здесь, прожить хоть полгода, снять маленькую квартиру и рисовать Нью-Йорк. Все это возможно, именно этого я и боялся, когда ехал сюда, но все это возможно. Если только выставка пройдет успешно…
С этими мыслями, которые крайне волновали его воображение, он попытался заснуть, но очень долго лежал с открытыми глазами и слушал идущий с улицы гул. Под утро ему приснилось, что он стоит посреди комнаты в своей питерской квартире, в окно сильно светит луна, он разглядывает свои картины, но не узнает их в этом голубом лунном свете, и знает, что должен выбрать всего одну. Затем в комнату вошла Лиза, одетая в голубую пижаму, и ее золотые волосы были сплетены в косу, которая лежала у нее на плече, и она произнесла:
- Выбрать всего одну - это очень сложно, правда?
Он посмотрел на нее и улыбнулся в ответ, и вернулся к разглядыванию какого-то темного портрета, покрытого слоем пыли, а она добавила:
- Почти невозможно. Ты знаешь, что это путешествие может длиться сколько угодно?
А. совсем не удивился тому, что она так резко поменяла тему, но не понял, о каком путешествии идет речь, и проснулся. Вздохнув, он почувствовал опять этот экзотический запах и вспомнил, что находится на другом континенте.
После завтрака с Лилей на веранде ресторана в Центральном Парке, А. в ее компании направился в Сохо покупать одежду.
- Чувствуешь себя здесь незначительным персонажем - в этой толпе…
- Сначала погуляем, - предложила Лиля, чрезвычайно довольная собой, и взяла его под руку.
- Я не знал, что в Нью-Йорке такая ранняя весна.
- Никогда не видела тебя в таком состоянии. Думала, тебя ничем не удивишь. Знаешь, я долго не могла заснуть сегодня. Это моя мечта, понимаешь? Кристина сказала, что ей удалось позвать на нашу выставку важного человека из Момы. И я надеюсь…
- Давай не будем… - перебил ее А., вздохнул и нараспев произнес, - Не проворным достается успешный бег, не храбрым - победа, не мудрым - хлеб, и не у разумных - богатство, и не искусным - благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени.
- Просто невыносимо! - весело сказала она, - Ты что - специально выучил это?
- Я записываю в тетрадь все, что хочу запомнить. Это очень действенно. В особенности, если перед сном записать.
- Только представь! Твои картины - в Музее Современного Искусства. После этого - все будет иначе!..
- До этого еще далеко. Как там погода в Питере? Вот интересно…
- Холодно, как в аду, в этом можешь не сомневаться... Зайдем сюда.
Лиля была замужем за богатым человеком, никогда ни в чем не нуждалась. Мужа не любила, ее дети были ей неинтересны.
Раньше, когда она приезжала в Нью-Йорк, то чувствовала себя здесь униженно, понимая, что не обладает ничем, кроме денег, и что деньги эти не такие уж большие. Она была уверена, что питерские художники на Манхэттене никого никогда не заинтересуют. Впервые увидев работы А., оценила их как хорошие, но не более того. Она сказала: “Да, из этого можно сделать выставку.” И лишь когда все они были раскуплены за один вечер, ей пришла мысль, что эти темные гиперреалистичные портреты будут так же желанны и в Европе, и в Америке. Но тогда она еще не смела думать об этом всерьез.
Следующие два часа они ходили по магазинам и приобрели множество вещей. За обедом (за столиком на улице одного из ресторанов Маленькой Италии) они заговорили о женщине, которая играла в жизни нашего героя важную роль - Юлия Пеллегрини, коллекционер.
- Она дала тебе четкий ответ - приедет или нет? - в голосе Лили слышалась неприязнь.
- Нет. Но я думаю, она не приедет. Она должна была связаться с тобой. Обещала отправить портрет…
- Конечно, это не мое дело, - опустив глаза, сказала Лиля, - Но… ты же знаешь, как я отношусь к тебе. Она - не та женщина, которая тебе нужна. Она не способна хранить верность - это всем очевидно. И, на мой взгляд, такая женщина никому не должна нравиться. Мне рассказала одна знакомая… что Юля сейчас живет с одним начинающим писателем, содержит его. Познакомилась с ним, когда встречалась с тобой.
- Я знаю, - вздохнул А., - Она сама мне рассказывала. Юля - человек честный.
- Это ты называешь честностью?! Сменим тему.
И они заговорили о другом.
После обеда, по настоянию Лили, зашли еще в один магазин, затем сели в такси и отправились обратно в аптаун. Уже начинался вечер.
Оставшись наедине с самим собой в своей временной квартире, А. еще какое-то время медлил, а затем стал рассматривать карту Манхэттена в своем путеводителе. Затем сходил в душ, надел любимые синие левисы, коричневую рубашку, легкий бордовый джемпер, темно-зеленый шерстяной пиджак и свои привычные черные кожаные конверсы. Разложил по карманам айфон, кошелек и путеводитель, взглянул в зеркало у входа: оттуда на него смотрел крепкого телосложения человек лет тридцати, ростом чуть выше среднего, подстриженный под ноль пять, со светлой щетиной на лице.
- Ты выглядишь как-то пугающе и враждебно, - сказал он своему отражению, - Есть в тебе какое-то пренебрежение к людям… И, на самом деле, ты выглядишь по-дурацки.
Все еще глядя в зеркало, внезапно он вспомнил себя - четыре года назад, когда носил бесформенные кофты и армейские ботинки, и ему стало смешно от мысли, что в том виде он смотрелся бы на Манхэттене более эффектно.
Он спустился на улицу. Сумерки уже побороли свет закатившегося за Парк солнца. Манхэттен преобразился. Это был вечер четверга. То и дело из подъездов выходили ярко одетые люди, в основном женщины, и в основном за тридцать или около того, точно определить их возраст было невозможно. В воздухе чувствовалось легкое возбуждение. Женщины, проходя мимо него, глядели восторженно, совершенно не скрывая своего внимания и не стесняясь его. А. хотел поймать такси, поднял руку, стоя на обочине, и тут же около него притормозила желтая машина, за рулем сидел человек восточной внешности, он посмотрел на А. с выражением покорности и сильной меланхолии. А. открыл заднюю дверь и неприятно удивился тому, что с другой стороны туда уже влезла блондинка лет сорока в красном платье, бежевых туфлях и с сумкой из крокодиловой кожи бирюзового цвета.
- Простите, - сказал А. - Я поймаю другое такси.
- Вы едете в даунтаун? - спросила она, непринужденно улыбаясь. - Я не возражаю, если мы поедем вместе.
Секунду он колебался и сел в такси, стараясь смотреть на блондинку как можно более повседневно и дружелюбно.
- Вторая авеню и ист седьмая улица, - сказала она водителю, а затем обратилась к А., - Что это у вас за акцент? Вы француз?
- Нет, я русский, - ответил он с искренней улыбкой.
- Вы живете в Сити? - задала она очередной вопрос, и звучал он скорее как утверждение.
- Я приехал только вчера.
- Это прекрасно! - воскликнула она, - Когда я в первый раз приехала в Нью Йорк Сити... это был просто самый чудесный день в моей жизни! И я сразу решила остаться здесь!
- Да, мне тоже пришла в голову эта мысль в первый же вечер.
- Вы обязаны остаться! - настоятельно проговорила блондинка. - Ни в каком другом городе нет такого веселья, как здесь. Некоторые даже не выезжают с Манхэттена годами! Здесь есть все, о чем только можно подумать. Совершенно все!
- Да, я, возможно, останусь.
- Вы приехали по делу или нет?
- У меня будет выставка. Я живописец.
- Прекрасно! Этот город создан для таких людей как вы! Мое имя Бетси Фокс, очень приятно!
И он пожал ее руку и назвал свое имя, и тогда, конечно, пришлось позвать блондинку на презентацию, он взял ее визитку и сказал, что попросит менеджера прислать ей приглашение.
- Надеюсь, мы еще увидимся,, А.! - сказала она, выбираясь из такси.
И наконец растворилась в разноцветной толпе. Художник сказал водителю ехать вниз по второй авеню и высадить его на перекрестке Бродвея, Хьюстон и Лафайетт. Он закурил сигарету, думая о том, что этой богатой американке было так приятно услышать, что он заплатит таксисту за всю дорогу.
Расплачиваясь с водителем, А. дал ему сверху десять долларов и тот, глядя на А. и кивая головой, два раза повторил:
- Спасибо, сэр! Спасибо, сэр!
Вдыхая теплый воздух ночного Манхэттена, он отправился вниз по Лафайетт, затем свернул налево, через несколько блоков направо и стал блуждать по даунтауну, не сверяясь с картой, а просто наугад. Он был здесь сегодня днем (среди указателей мелькнула Принс Стрит, которая запомнилась ему особенно хорошо), но сейчас эти места выглядели совсем по-другому: элитные магазинчики закрылись, и за их темными витринами призрачно-прекрасными казались худые бледные манекены в шикарных нарядах, а двери всех баров были настежь открыты и из каждого слышалась очень громкая музыка, и у каждого бара толпились люди, жадно затягиваясь своими сигаретами, некоторые улицы сплошь состояли из баров, и там был невыносимый шум и гам, и такси стояли в пробках, и люди, не боясь машин, ходили прямо по проезжей части, из узких прямоугольных окон некоторых квартир тоже слышалась громкая музыка и иногда высовывались люди, из подъездов выходили молодые девушки (их наряды иногда были настолько сложны и нелепы, что А. еле сдерживался от смеха), неспешно, нагловато оглядываясь по сторонам, выходили на улицу мужчины возраста А., похожие друг на друга, как будто братья, несмотря на то, что их национальности и даже расы различны.
И он все шел по Нижнему Манхэттену, заглядывая в незастекленные окна ресторанов, рассматривая людей на террасах. Все было забито под завязку, нигде ни одного свободного столика или дивана, или барного стула. Мимо проезжали сотни и сотни желтых такси, иногда - шикарные разноцветные блестящие автомобили, половина из них - кабриолеты, и часто по узким улочкам даунтауна медленно ползли розовые, голубые, желтые или белые лимузины, внутри которых обожратые туристы отчаянно отжигали. А. часто встречал в этой веселой толпе, сквозь которую пробирался, людей на наркотиках. Конечно, много было и просто пьяных (и стойкий горький запах пролитого алкоголя наполнял воздух), но каждый третий смотрел такими глазами, что наличие запрещенного вещества в его крови было очевидно.
В какой-то момент А. решил все-таки остановиться и свериться с картой. Он зашел в первый попавшийся ночной магазинчик, купил кофе в картонном стакане, затем вышел обратно на улицу и сел на лавочку, построенную квадратом вокруг деревца посреди тротуара. Мимо него сплошным потоком шли люди. Напротив него, на другой стороне улицы, чернел вход в клуб, откуда слышалась песня Майкла Джексона Blood on the dance floor, у входа стояла огромная толпа, некоторые пытались пройти сквозь двух гигантских черных охранников в безрукавках, и кому-то это удавалось, а кому-то нет, а другие просто тусовались у входа. Сильный запах марихуаны долетал до А.
Он открыл путеводитель и выяснил, что уже вышел за пределы Сохо, видимо, прошел через Нолиту и теперь находится в Нижнем Ист Сайде. В этот момент к нему подсел почти вплотную смуглый худой высокий юноша в обтягивающей одежде и сказал, поблескивая глазами:
- Do you wanna get high?
- Нет, спасибо, - ответил А., опять стараясь быть дружелюбным.
- У меня одна лишняя, - молодой человек показал две ядовито-зеленые таблетки на ладони.
- I’m waiting for somebody, - сказал А. уже менее дружелюбно.
В ответ тот обиженно встал и исчез в толпе.
А. еще немного погулял по этому району и стал пытаться поймать такси, но это было непросто: дважды, когда он уже протягивал руку к двери, с другой стороны машину атаковали какие-нибудь более опытные люди. Тогда он решил идти пешком в направлении дома.
Через некоторое время он добрался до широкой улицы и понял, что это Хьюстон, а значит он достиг границы между Нижним Ист-Сайдом и Ист-Виллиджем. Он перешел дорогу и двинулся вверх по авеню Эй. Здесь тоже шла отчаянная вечеринка. А. прошел мимо множества клубов и баров, пока не увидел наконец высокие деревья Томпкинс Сквер Парка. Над ними мутным светом белела луна.
Проходя мимо Парка, он увидел, как мучительно блюет, стоя на коленях, какая-то девушка в длинном голубом платье, а ее подруга в серебряном стоит рядом и курит сигарету. Он огляделся и пришел к выводу, что здесь царит энергия совсем уже разрушительного веселья.
Здесь можно забыть о том, кто я, - подумал он.
Потом А. посмотрел вверх и в сторону и увидел на файэрэскейпе, на уровне третьего этажа, девушку с короткими темными волосами в белых шортах и белой майке, она сидела на табуретке, держа на коленях рыжего кота, и смотрела прямо на А. В ее окне горел яркий свет, какой-то человек наполовину высунулся из него и, по-видимому, заговорил с девушкой.
А. почувствовал себя одиноко, он решил свернуть и пройтись по ужасно оживленной улице, упирающейся в Парк. Вскоре к нему подошел высокий мужчина средних лет и спросил зажигалку. Расставшись с ним, А. еще несколько секунд пытался вспомнить, в каком фильме он видел этого человека. Должно быть, у Тарантино... Но какую роль он играл? Тут вдруг на него налетел старик с всклокоченными длинными грязными волосами и безумными глазами прозрачно-голубого цвета и враждебно сказал:
- I’m hungry, man! Give me some money for food!
Он не просил, он настойчиво требовал. Но А. не разозлился, наоборот, с удовольствием улыбнувшись, дал ему двадцать долларов. Человек ничего в ответ не сказал, а просто исчез в ту же секунду, оставив после себя облако неприятного запаха.
Дойдя до первой авеню, А. решил зайти куда-нибудь поесть. Он вошел в первый попавшийся ресторанчик, который оказался японским. Официантка удивилась тому, что он будет есть в одиночестве. Другие люди (пары, скучно поедающие свои суши и прочее за вялой, но напряженной беседой) тоже косились на него, но ему это было даже приятно. Он привык быть один, он любил быть один.
Исподтишка он рассматривал женщин за столиками, поражаясь их внешнему виду: достающие до пола или, наоборот, очень короткие яркие платья, неестественность движений, насмерть застывшие прически и, казалось, остекленевшие глаза.
Когда он вышел из ресторана, мимо него неспешно проехал фиолетовый феррари, откуда громко звучала музыка и голос Ричарда Эшкрофта:
- This city was built for me!.. And my head is full of questions...When did I feel this good?.. In the arms of my lover… burning through the night of - New York!!!.. Are you tuning in?.. New York!.. Big сity dreams… New York!.. Oh what a city - New York!.. Are you tuning in?..
В машине было несколько девушек, а за рулем мужчина. Наш герой с тоской взглянул им вслед и стал ловить такси. Далеко не сразу, но все же ему удалось. В такси он закурил сигарету, откинувшись на кожаном сидении, глядя в открытое окно: проносились все те же бары, бары, бары, рестораны, клубы, скверы, низкоэтажные разноцветные разноразмерные домики, где, казалось, не было ни одного темного окна, и толпы, толпы, толпы молодых людей….
Он поднялся в свою квартиру, когда было ровно три часа ночи, и сразу же крепко заснул.
Следующим утром, пытаясь припомнить сон (но безуспешно), А. принял решение позвонить кому-нибудь из тех людей, чьи контакты дала ему Юлия, прожившая несколько лет в Нью-Йорке.
Его выбор пал на фотографа Джулиано Манчини, который, по ее словам, принадлежал к числу людей, боготворивших Манхэттен. Она называла его жрецом острова. К тому же Юля заверила А., что Джулиано не является гомосексуалистом. Но, в таком случае, можно было предположить, что когда-то она имела с ним какие-то не только дружеские отношения.
Все равно, - подумал А., - если я хочу здесь остаться, мне нужно иметь хоть одного знакомого человека.
Но Джулиано не брал трубку (видимо, в такое время он еще спит, - рассудил А.). Он проверил почту и нашел следующее письмо:
Мне лучше не приезжать. Думаю остаться во Франции на этот год. Я снова одна. Ты же знаешь, мои романы длятся недолго. Скоро ты станешь знаменитым и забудешь обо мне, и у тебя будет больше поклонников, чем у меня. Помнишь, помнишь эту фразу: гений долговечнее красоты? Меня всегда мучило то, что я немного старше тебя. Честно говоря, моя юность прошла так, что о ней я не вспоминаю никогда. Мне не жаль, что жизнь моя так сложилось. Честное слово - я ни о чем не жалею! Иногда я хочу вернуться к тебе. Какое пафосное слово - вернуться. Но согласись - из этого ничего не выйдет. Лучше не начинать снова. Мы должны остаться друзьями - на всю жизнь. Мой портрет уже в Нью-Йорке - получила подтверждение только что. У меня нет сомнений - ты будешь знаменитым.
Не желая думать о ней, А. достал угольный карандаш, белый лист бумаги и стал рисовать желтые розы. Закончив рисунок, он сделал запись в дневнике: “Цветочные натюрморты. Завтраки. Зеркала - для сложности. Ничего нового под солнцем. Возможно, эти сюжеты будут востребованы здесь. Пейзажи мне никогда не удавались. Слишком печально.”
Весь день он провел вместе с Лилей и хозяйкой галереи, где должна была уже совсем скоро состояться его выставка. Несколько часов ушло на развеску картин, затем они отправились в ресторан напротив.
Кристина Андерсон, худая пятидесятилетняя блондинка, владелица галереи, смотрела с прищуром на А. Прежде они никогда не встречались. Рядом с ней на диване сидел ее молодой муж. Высокие каблуки, длинные волосы, бриллианты напоминали о России - о том обществе, в котором он привык находиться, но взгляд Кристины говорил об обратном.
- Вы верите в Бога, А.? - спросила она, продолжая глядеть в его глаза.
- Я верю, что есть только один Бог… - он ответил с улыбкой.
- Вы мне нравитесь, а это бывает редко. Но все же… Вы не тот, не тот человек, которому хочется отдать большую сумму денег… Вы понимаете, о чем я? Здесь нужна зависть! Нужна ненависть! Нужна страсть! Вы слишком… Нужно презирать тех, кто тебя обожает. Так достигается любовь. В каждом из нас есть это презрение к человеку, который тебя любит. Если ты меня любишь, меня, то сам-то ты… Быть может, это в нас, потому что каждый знает себе настоящую цену…
На прощание она сказала ему:
- Если бы вы остались здесь… пусть только на время… я непременно нашла бы желающих получить портрет вашей работы. Вы ведь пишете на заказ, не так ли?
- Это правда. И не стыжусь этого, - он улыбнулся, - Но сперва я должен написать ваш портрет, Кристина.
- Мой дорогой! - она обняла его и тихо прибавила, - Оставайся на Манхэттене. Я все устрою.
Вернувшись в свою квартиру, он, не раздеваясь, заснул на постели, но через сорок минут очнулся - будто кто-то разбудил его. И вскоре отправился гулять по городу. На этот раз он доехал до самого нижнего края острова, чтобы увидеть залив.
Здесь было ужасно пустынно. Темно-синяя вода спокойна, и ветер совсем теплый. Запах океана напомнил ему о том огромном расстоянии, которое отделяло его от прошлого. Ввысь тянулись темные небоскребы Бэттери Сити, и лишь некоторые окна светились огнем.
Он гулял по пустым узким каменным улицам Финансового района, а потом поймал такси, доехал до Гринвич-Виллиджа, поужинал в мексиканском ресторане, немного прогулялся (здесь также безумно праздновали эту пятничную ночь, как и в других частях даунтауна) и с грустью поехал домой.
Утром, после завтрака в компании Лили, он отпросился погулять по Центральному Парку и позвонил опять знакомому Юли. Джулиано немедленно взял трубку, был весел и вежлив, и пригласил А. встретиться в Гринвич-Виллидже - вместе что-нибудь съесть.
Джулиано сидел за столиком на улице и глядел на Вашингтон Сквер Парк, всем своим видом выражая усталость и безразличие. Его глаза были скрыты от мира за темными очками, матово-черными. Блестящие черные вьющиеся волосы, золотой загар. Среднего роста, худой, но не слишком, со слабой мускулатурой. Одет он был в белую майку-поло, темно-синие пижамные штаны и кожаные шлепанцы. На безымянном пальце правой руки сверкало золотое кольцо с камнем винно-желтого цвета.
Увидев А., он очаровательно улыбнулся, показав ровные белые зубы, и снял очки. Его лицо на миг показалось удивительно прекрасным, но в следующую секунду, когда Джулиано отвел взгляд, наш герой подумал, что перед ним человек самой обычной внешности, впрочем, исключительно гармоничной. Они заказали бранч (стандартный завтрак выходного дня, куда обязательно входит алкогольный коктейль), и когда принесли два бокала с оранжевой жидкостью, Джулиано сразу выпил половину и закурил сигарету. Сперва они говорили о Юлии:
- Так значит, она не приедет? - спрашивал Джулиано, - Она мне три раза звонила и рассказывала про тебя.
- У нее ужасная привычка говорить знакомым о других своих знакомых, - сказал А.
- Хуже! У нее привычка рассказывать мужчинам, с которыми она встречается, о других встречавшихся с ней мужчинах. Кстати, она тебе говорила, что со своим третьим мужем познакомилась в моем доме?
- Нет, никогда.
- Это я познакомил их, представляешь? И она бросила меня и вышла замуж! И уехала в Италию, и отрезала от него огромный кусок, ведь он не озаботился брачным контрактом. И тогда она вдруг возвращается, спустя два года, и скупает половину Манхэттена. То есть просто ужас, что она здесь устраивала. Я жил в аду. Я-то помню ее еще совсем в другом образе. Когда я ее встретил, у нее волосы были совсем короткие, не выше плеч, это потом она отрастила... Она была такая смешная и толстая... Ей было двадцать два года... Куча одежды и никаких планов на будущее!..
- Видимо, план все-таки был…
- Теперь оказывается, что это был прекрасный план! - улыбнулся Джулиано. - Но я все равно люблю нашу Юлию. Восхищаюсь ею. Мне действительно жаль, что она не приехала... Было бы весело! А ты надолго здесь?
- Честно говоря, мне уже захотелось остаться в Нью-Йорке... - признался А.
К его удивлению, вся меланхолия тут же исчезла с лица Джулиано, и он радостно воскликнул:
- It’s fucking great! You have to stay!
- Почему жители Манхэттена так настаивают на том, чтобы я остался? - улыбнулся А., закуривая сигарету, - Такое ощущение, что я попал в какую-то секту!
- Ты прав. У нас свой собственный культ. Нью Йорк Сити - это храм богов. И боги - это мы, понимаешь? Люди готовы убивать друг другу за место на Манхэттене. А ты еще думаешь...
- Я уже решил, - сказал А. - Окончательно. После презентации выставки отправлю своего менеджера в Россию и сниму квартиру где-нибудь в даунтауне.
- Главное, - перебил его Джулиано, - это выбрать квартиру в правильном месте! Жителя Манхэттена прежде всего характеризует не внешний вид, не цвет кожи, а район, в котором он живет! Запомни это. Если ты живешь в аптауне, значит у тебя есть жена и, боже упаси, дети. Либо ты одинокая женщина, которая делает вид, что еще слишком молода, чтобы выходить замуж. Если ты живешь в Ист-Виллидже или Нижнем Ист-Сайде, значит ты студент или бармен, или начинающий актер, музыкант, он же бармен и так далее. Либо ты молодая девушка, которая делит крошечную квартиру с подругой. А если ты из Мюррэй Хилла - I don't even wanna know you fucking name!
После кофе Джулиано сказал:
- Давай поднимемся ко мне! Не могу больше курить сигареты!
Они расплатились, прошли немного по периметру Вашингтон Сквер Парка и поднялись в квартиру Джулиано. Нашему герою сразу стало ясно, что он попал в дом к богатому человеку, который имеет хороший вкус. В классическом стиле аванзал, открывавший анфиладу комнат, был выдержан в строгой белой гамме, через него они прошли в большую белую гостиную с окнами на Парк, на стенах - грандиозных размеров фотографии совершенно обнаженных страстных женщин, обрамленные лепными рокайльными узорами. Чудесной лепниной украшены были стены и потолок большой пустынной гостиной. Белая мебель, белые шторы, белые розы и хрустальные люстры, пол из темного дерева, толстые белые ковры с цветочным орнаментом. Джулиано, попав домой, немедленно бросился заворачивать косяк, крикнув в сторону А.:
- Умоляю, сходи на кухню и налей мне холодной воды!
И указал рукой, куда идти. А. прошел через столовую в кухню, смущенный роскошью интерьеров, вернулся с бокалами, и они расположились в гостиной на белых диванах.
- Когда открытие этой твоей выставки? - спросил Джулиано, передавая А. огромный косяк, сделанный из двух гигантских бумажек.
- В следующую пятницу.
- Юлия говорила, что ты пишешь прежде всего портреты…
- И пейзажи… Да, ее портрет тоже будет выставлен.
- А на остальных портретах - тоже женщины? - поинтересовался Джулиано с деловым видом.
- Мне не часто попадаются женщины, которых хотелось бы написать.
- Dear, ты находишься там, где они все прятались от тебя! Главное - тут все национальности, все виды женской красоты, понимаешь?! И все они мечтают оказаться в твоем распоряжении! Нужно только вскользь упомянуть, что ты художник, и они станут относиться к тебе, как к богу! Ты будешь Дионисом и Аполлоном в одном лице. Они будут посыпать твое крыльцо цветами и пить воду, в которой ты мылся!
- Звучит пугающе!
- Еще бы! Иногда я боюсь, что они разорвут меня, как менады Орфея...
А. провел в квартире Джулиано несколько часов, они все говорили и говорили, смеялись, курили косяки из травы сорта джуси, ели виноград, персики и орехи, пили холодную воду из-под крана (А. очень удивился этому, но Джулиано объяснил, что на Манхэттене из крана течет отличная чистая вода, и ее же подают в ресторанах), а затем черный чай, а когда свет солнца за окнами стал ярче, предупреждая о том, что день догорает, Джулиано предложил пойти прогуляться и поужинать. С собой он завернул несколько косяков из травы сорта дизель (объяснив, что джуси он курит только в первую половину дня, а более крепкий дизель - во вторую) и переоделся в черные узкие брюки из хлопка, обтягивающую кофту темно-зеленого цвета с серым сетчатым принтом, черный блейзер из шелкового дюшеса и дерби из плетеной телячьей кожи. Они уже хотели выходить, но тут неожиданно раздался звонок в дверь. На пороге стояла очень молодая девушка с бледно-рыжими длинными распущенными волосами и веснушчатым лицом с обиженным выражением, одетая в простое до колен белое платье на бретельках и светло-рыжие сапоги, с кожаной черной курткой в руках и маленькой черной сумочкой. Джулиано хотел ее выпроводить, но та стала делать такое лицо, будто сейчас заплачет, и он взял ее с собой.
Расположившись на террасе очередного ресторана, Джулиано затеял с А. разговор об искусстве: о живописи прерафаэлитов (выяснилось, что оба они обожают этих художников), о любви к эпохе Возрождения и о том, что Рафаэль рисовал свою Сикстинскую Мадонну с натуры куртизанки Форнарины, которую страстно любил и выкупил у ее отца за три тысячи золотых. Рыжая девушка обиженно слушала, не мешая их беседе, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть, какими глазами на нее смотрят прохожие. Вдруг Джулиано обратился к ней с такими словами:
- Sweetheart, ты знаешь, кто такой Рафаэль?
- I don’t care, - ответила она надменно.
- Послушай, детка, ну как же можно жить и не знать этого? А ты еще удивляешься, почему я с тобой так обращаюсь! Ты же глупая, ты глупая, и ни о чем не заботишься, кроме того, смотрят на тебя люди или нет.
- Ты меня не любишь! - сказала девушка и ее розовые губы жалостливо задрожали и прозрачные слезы появились в уголках ее голубых глаз.
- Ну почему же я должен любить тебя? - спросил Джулиано с таким видом, как будто действительно хотел это понять. - Вот скажи мне, сколько тебе лет?
- Девятнадцать, - ответила она, вытирая слезы.
- И что ты делаешь в Нью-Йорке?
- Просто живу.
- Откуда ты приехала? Расскажи моему другу. Вообще, расскажи ему о себе. Он художник, настоящий художник, не то что я. И если ты ему понравишься, он пригласит тебя быть его моделью.
- Ты правда художник? - спросила она, в ее глазах появилась заинтересованность и детский восторг.
- Да, - улыбнувшись, сказал А.
- Я из Швеции, меня зовут Йолин.
- И это все? - продолжал мучить ее Джулиано, - Немного ты рассказала.
- Отстань от меня! - разозлилась наконец Йолин.
- Ладно, детка, не будем ссориться, - примирительно заключил Джулиано и предложил поехать куда-нибудь веселиться.
Они поймали такси и все втроем заняли заднее сидение.
- Do you want to get high? - тихо спросил Джулиано, обращаясь к А.
- С удовольствием, - ответил он.
- Do you want to get high or you want to get wasted? - уточнил Джулиано.
- Первое.
- Это правильный выбор.
И он достал из кармана пакет с кокаином, обратившись к Йолин:
- Дай мне карманное зеркало.
Получив зеркало, он извлек из другого кармана короткую синюю коктейльную трубочку и, используя эти предметы, угостил кокаином сначала А., потом Йолин, а затем и сам принял две порции подряд. Пожилой таксист-мусульманин не обратил на это никакого внимания.
- Теперь мы готовы! - сказал Джулиано.
Они вышли где-то в мидтауне и тогда он объявил А., что ведет его на крышу небоскреба, пояснив, что, по его мнению, для первой ночи в Нью-Йорке это место вполне подходит.
Действительно, здесь шла крайне отвязная вечеринка. Облака, покрывающие небо над городом, казались пурпурными от света прожекторов. Гигантская толпа веселящихся много больше чем наполовину состояла из женщин с коктейлями в руках, жадно ищущих глазами мужчин. Многие танцевали как последний раз в жизни. Вдруг А. увидел в толпе девушку, которая показалась ему очень красивой. Одета она была в бледно-розовое почти прозрачное платье без рукавов длиной до колен, почти невидимыми на ее ногах были босоножки телесного цвета на высоких металлических шпильках, в руках она держала бежевый клатч. Чуть развевались на ветру ее черные волнистые волосы, блестящие насыщенной чернотой, длиной немного выше плеч; бледное лицо, темные глаза и густые, но резко сужающиеся черные брови, которые сейчас были недовольно изогнуты, и ярко-малиновые губы сжаты, и она смотрела на своего спутника, самодовольного рыжеволосого мужчину лет сорока пяти в светло-сером костюме, с неприязнью, а он ей что-то говорил, улыбаясь.
- На кого ты смотришь? - спросил Джулиано, протягивая А. коктейль.
- На ту девушку в розовом платье, - ответил он.
- Чем она тебе так понравилась? - удивился Джулиано.
- Мне кажется, что она русская, и мне интересно было бы узнать, прав я или нет.
Тут вдруг какая-то высокая брюнетка в ярко-желтом длинном платье, проходя мимо, больно наступила на ногу А., пошатнулась и, опершись рукой о его грудь, сказала:
- Я чуть каблук не сломала из-за вас! Вы можете купить мне напиток, чтобы загладить вину!
- I don’t think so, - ответил он ей, не заботясь о впечатлении.
Женщина взглянула на него с нескрываемой смертельной злобой и исчезла. Он опять бросил взгляд туда, где несколько секунд назад видел девушку в розовом платье, но ее там уже не было, и мужчина, который был с ней, тоже пропал.
- Мне нравится, как ты ее отшил, - одобрительно сказал Джулиано, - Совсем обнаглели! С ними надо быть как можно грубее, иначе не отстанут.
- Я уже заметил, что на Манхэттене многие женщины… как будто не в себе... и сами себя навязывают.
- Но их можно понять... В Нью Йорк Сити такие мужчины, как мы с тобой, могут вообще не заботиться о том, как найти себе развлечение. Здесь не нужно быть вежливым, дарить цветы и украшения, утром их можно спокойно отправлять домой, а еще лучше - в течение ночи, иначе они попытаются закрепиться в твоей жизни, как вот эта милая шведская девушка, которой я из глупой жалости однажды позволил остаться.
- Да, здесь все наоборот, - заключил А.
- На самом деле, так происходит не только здесь, - сказал Джулиано, - Просто в других городах они еще пытаются сохранить иллюзию того, что хотят от нас любви. А здесь никто уже не скрывает… О, какая ужасная песня! Это просто ад. Уходим отсюда. Похоже, ты уже получил впечатление.
Спустившись вниз, они завернули в сквер, где приняли еще кокаина и выкурили косяк, затем поймали такси и отправились в клуб в районе Meatpacking district.
Здесь все было иначе. Наш герой удивленно смотрел на высоких молодых женщин модельной внешности, казавшихся наполовину спящими, слишком спокойными.
- Я же говорил тебе, - сказал Джулиано. - Здесь есть на что посмотреть.
Через некоторое время, прихватив с собой трех белых француженок, они отправились в клуб в Нижнем Ист-Сайде.
Выйдя из клуба на рассвете, посадили трех совершенно пьяных девушек в такси, и Джулиано предложил пройтись пешком по Манхэттену. С востока наступало утро, молочно-розовый туман окутал далекие башни мидтауна, пели птицы, то и дело по опустевшим улицам проносились желтые такси. Время от времени попадались люди, лежавшие на земле без признаков жизни. Часто встречалась блевотина. И весь даунтаун был завален мусором и объедками.
Дойдя до Вашингтон Сквер Парка, они опустились на скамейку у фонтана, напротив белоснежной арки, за которой брала исток Пятая Авеню.
- Так значит, ты точно остаешься? - спросил Джулиано.
- Совершенно точно, - ответил А.
- Может быть, разумнее было бы тебе все-таки уехать. Иначе ты очень быстро втянешься в эту жизнь и уже не сможешь вернуться к тому, где ты был изначально. Нью-Йорк изменит тебя. Приехав в свой Санкт-Петербург, ты не сможешь вынести и двух дней, а встретив случайно старого друга, обязательно как-нибудь оскорбишь его. Если ты останешься, то прошлое будет как будто стерто, придется расстаться со всем, что было с тобой в той жизни. Здесь, на Манхэттене, на самом деле, нет ничего... Совершенно ничего. И главное - мы не можем покинуть его.
- У меня нет друзей... - сказал А., потом прибавил, - Но наша с тобой общая знакомая все-таки смогла уехать.
Джулиано вдруг странно улыбнулся, затем сказал:
- Конечно, она не потеряла себя здесь, она нашла себя.
Попрощавшись, Джулиано взял за руку Йолин (которая за всю ночь не сказала ни слова) и отправился домой. А. хотел поймать такси, но передумал. Он прошел под Аркой Вашингтона и затем двинулся вверх по пустынной пятой авеню, не чувствуя никакой усталости.
Он шел очень долго, не думая ни о чем, чувствуя только, что город принял его и что удача, сопровождавшая в прежней жизни, не оставит и теперь.
Следующие четыре дня до презентации А. ходил по музеям.
Особенно понравился ему МОМА. Белоснежный дворец современного искусства с огромными кристально-чистыми из цельного стекла окнами от пола до потолка, со стеклянными перилами узких лестниц - напомнил о какой-то забытой мечте. Ему захотелось рисовать эти прямые линии чудесного лабиринта, четкие разрезы в стенах, сквозь которые видны лестницы и переходы, отсутствие украшений, тонкие колонны.
Он долго блуждал по залам и галереям, прежде чем решился увидеть картины Модильяни. Очень долго он разглядывал Анну Сборовски. И потом, на пути домой через Центральный Парк, не мог забыть тот темно-зеленый и коричневый.
Он никогда не мечтал сравниться с ними, с этими художниками, чьи картины вызывали в нем желание лечь в постель и больше не вставать. Он слишком любил слишком многих из них, и особенно Модильяни. Рисовать он начал очень рано. Ему было шесть, когда мать собрала рисунки и отнесла к преподавателю, который сразу же оценил его способности.
А. рисовал - сколько себя помнил.
Однажды с классом он поехал в Питер на зимние каникулы, и этот город поразил его. И очень важное чувство захватило (только его одного из всего класса), когда их привели в Эрмитаж. После школы он уехал и поступил в Академию Художеств. Через три года мать погибла в автокатастрофе, и А. решил жить так, как ему хочется, то есть уйти из вуза и безрассудно тратить свое наследство. Как-то раз он написал цыганку, и та на прощание сказала ему:
- Тебя ждет большое богатство, слава ждет тебя! Никогда ты не будешь бедным, ни в чем не будешь нуждаться!
И действительно, когда деньги его совсем почти иссякли, вдруг появилась деятельная Лиля и обеспечила ему возможность и дальше жить хорошо, ввела в питерскую арт-тусовку, но А. не любил это общество.
Смерть его девушки Лизы, с которой он был знаком всего несколько месяцев, сделала А. еще более скрытным и замкнутым человеком, но когда он бывал на людях, то говорил непринужденно, спокойно. И всегда с очевидным для всех высокомерием. Исключением была для него Юлия. Помимо нее - он только писал картины и гулял по городу, писал картины и гулял по городу, шли годы и ничего не менялось.
Теперь он стоял посреди цветастой многоголосой толпы и принимал ее восхищение. Справа от него - онемевшая от удовольствия Лиля, слева - Кристина, которая смотрела на него с нежностью. Когда А. уже перестал понимать, что ему говорят эти люди, наконец появился Джулиано, одетый в черное, под руку с черной моделью в атласном длинном платье лимонного цвета, расшитом мелкими кристаллами, с глубоким декольте и разрезом на юбке, который начинался не на уровне бедра, а на уровне талии.
- Похоже, это успех, - сказал Джулиано меланхолично, - Кажется, здесь собрались все, с кем когда-либо встречалась Юлия. И все ее знакомые геи. Там просто вакханалия у ее портрета.
Эта картина была наиболее востребована у зрителей. С холста на них торжественно и в то же время мечтательно смотрела изображенная в полный рост женщина, похожая своей роскошной фигурой на актрису Аниту Экберг - в фиолетовом платье с пышной юбкой до земли и широким малиновым поясом, с обнаженными плечами, но темноволосая - волосы сплетены в толстую косу, с большими темными русскими глазами и густыми черными ресницами. Фоном картины был ночной цветущий сад, где каждый лепесток, каждая травинка были тщательно прописаны, а над головой модели раскинулось темное звездное небо.
Рядом пейзажи, которые А. написал в прошедшем году. Это были виды финского взморья и его окрестностей. Словно окна в другие миры, большие картины в черных рамах, наполненные светом белых ночей или же вечернего солнца, занимали воображение своей детальностью. Сюжеты были простые - Заброшенный дом, Железнодорожный переезд, Шиповник (в тени), Ельник перед закатом, Приморское шоссе, Лесная дорога, Большой пруд ночью, Дом за деревьями, Пляж после дождя, Береза на побережье, Шиповник (на солнце), Смотровая площадка.
Еще несколько картин в той же технике и манере, но меньшие по размеру, изображали осенний парк: Большой и маленький пруд (вид с холма), Беседка на холме, Темная аллея.
И два городских пейзажа: Мост через реку Фонтанку и Дом на другом берегу. Это были небольшие работы в темно-синих тонах. Рядом узкая вертикальная картина - Девушка с бокалом шампанского.
Платье из синего бархата, в ушах большие яркие голубые камни, золотые волосы собраны в высокую прическу, как у нимф в Летнем саду. Модель стояла на балконе на фоне синего неба.
Джулиано, увидев картину, медленно проговорил:
- Хотел бы я знать, что она видит там... Там, куда она смотрит. У нее такой взгляд, как будто она счастлива, и как будто знает о какой-то надвигающейся трагедии, но это ее не пугает. Поразительная девушка. Очень красивая. Наверняка, картину уже купили?
- Нет, - ответил А, - Она тоже не продается. Эта девушка умерла, картину очень ценят ее родители.
Джулиано ничего не ответил. В этот момент подошла Лиля и сказала:
- Все распродано!!! Представляешь?!! А та женщина, которая говорила с тобой о гиперреализме, это очень важная женщина!!! Из Момы!!! Понимаешь?!!
С этими словами, не дожидаясь реакции А., Лиля оставила его.
Наш герой уже хотел отправиться вместе с Джулиано праздновать свой успех, как вдруг к нему прицепилась та блондинка, с которой он делил такси.
- Это просто фантастически! Не верится, что это ваша первая выставка на Манхэттене! Когда вы говорили со мной, вы были таким скромным, таким... одним словом, новичок в нашем мире.
- Вскоре он станет злым человеком! - сказал ей Джулиано.
Она заливисто рассмеялась, и художника тоже рассмешили эти слова.
Следующим утром А. проснулся на полу в квартире Джулиано, и шею его плотно, в несколько рядов, оплетала гирлянда из искусственных цветов, ему пришлось разорвать ее, чтобы освободиться. Оправившись от прошедшей ночи к наступлению следующей, А. решил поговорить по телефону с Лилей и рассказать наконец о том, что не собирается возвращаться обратно в Питер. Но Лиля сама весело сказала ему, взяв трубку:
- Ну так что, ты остаешься? Не может быть!
- Откуда ты знаешь? - удивился А.
- Ну, милый, если бы ты вернулся обратно вместе со мной, ты был бы самым скучным человеком на свете! Мне вот всегда жаль уезжать из Нью-Йорка! Но ничего не поделаешь. О деньгах не волнуйся. Конечно, придется снять не самую шикарную квартиру, но, кто знает, может, скоро ты станешь богаче меня…
А вот Юля, казалось, не понимала, что А. решил остаться. От нее в этот вечер он получил такое письмо:
Созвездия. И зыби,
И желтые пески, нас жгущие поднесь.
Но, несмотря на бурь удары, рифов глыбы, -
Ах, нечего скрывать! - скучали мы, как здесь.
Лиловые моря в венце вечерней славы,
Морские города в тиаре из лучей
Рождали в нас тоску, надежнее отравы,
Как воин опочить на поле славы - сей.
Стройнейшие мосты, славнейшие строенья, -
Увы! хотя бы раз сравнялись с градом - тем,
Что из небесных туч возводит Случай - Гений.. -
И тупились глаза, узревшие Эдем.
От сладостей земных - Мечта еще жесточе!
Мечта, извечный дуб, питаемый землей!
Чем выше ты растешь, тем ты страстнее хочешь
Достигнуть до небес с их солнцем и луной.
Докуда дорастешь, о, древо кипариса
Живучее? ...Для вас мы привезли с морей
Вот этот фас дворца, вот этот профиль мыса, -
Всем вам, которым вещь чем дальше - тем милей!
Эти строфы из Бодлера показались мне самыми уместными для твоего случая. Не сомневаюсь, что ты вернешься из Нью-Йорка обратно в свой город и поймешь, что нет красивее места во всем мире. Нет города прекраснее Питера... Помнишь, как падший ангел говорит Картеру: “Это твой город, Рэндольф Картер, ибо все это - ты сам. Новая Англия породила тебя и влила тебе в душу всю эту красоту, которой несть конца. Эта красота, отлитая, закаленная и отшлифованная годами воспоминаний и снов, и есть твой чудесный град на неуловимом закате”. Конечно, меня мучила мысль о том, что тебя, как и всех, прельстит жизнь на Манхэттене, но потом я поняла, что эта жизнь соблазнит кого угодно, но только не тебя. Одним словом, ценны лишь воспоминания и мечты. В реальности Нью-Йорк грязен и некрасив, и лишь в наших снах он превращается в тот дивный город, о котором все мечтают.
Письмо от Юли показалось ему очень странным. С одной стороны, она писала, что не сомневается в том, что он вернется. А с другой - в этих словах явно сквозило понимание и осуждение его решения не возвращаться. К тому же, она множество раз расписывала ему сладость манхэттенской жизни, будто соблазняя посетить этот остров наслаждений. Он так и не смог разгадать ее письмо и ответил:
Что нас толкает в путь? Тех - ненависть к отчизне,
Тех - скука очага, еще иных - в тени
Цирцеиных ресниц оставивших полжизни -
Надежда отстоять оставшиеся дни.
В Цирцеиных садах, дабы не стать скотами,
Плывут, плывут, плывут в оцепененье чувств,
Пока ожоги льдов и солнц отвесных пламя
Не вытравят следов волшебницыных уст.
Но истые пловцы - те, что плывут без цели:
Плывущие, чтоб плыть! Глотатели широт,
Что каждую зарю справляют новоселье
И даже в смертный час еще твердят: - Вперед!
Я решил остаться и прожить здесь какое-то время. Может, несколько месяцев, или даже год. Кстати, Джулиано оказался приятным человеком. Тебе легко говорить - ты объездила столько городов, а я в жизни мало что видел. Я же не собираюсь вечно здесь оставаться.
На это он получил следующие слова от Юли:
Ты разве не понял? Манхэттен - это и есть тот остров, где живет Цирцея. Помнишь, как он на самом деле называется? Ээя - греческое восклицание скорби, ставшее нарицательным именем.
А. ничего не стал писать ей в ответ. Он знал лишь одно - вернуться обратно и жить прежней жизнью он уже не может. Он любил свой город, эту мрачнейшую из столиц, как назвала Питер Анна Ахматова, он любил прежнее одиночество, но здесь, в Нью-Йорке, ему показалось, что он увидел наконец настоящую жизнь, смертельную борьбу за место на этом корабле. Место, доставшееся ему без какого-либо труда, совершенно даром. И глупо было бы не использовать этот шанс. Тем более, вернуться и писать опять те мрачные портреты и грустные пейзажи, и каждый день видеть из окна всё ту же Фонтанку, и тот мост, по которому шла Лиза... От одной мысли об этом ему становилось жутко. И жить так всю жизнь... Это ужасно печальная судьба. И главное - он хотел остаться и писать Нью-Йорк, этот красочный солнечный город, эти башни, возвышающиеся над деревьями Центрального Парка, и маленькие ухоженные закрытые от посторонних дворики даунтауна, и шумный узкий темный Бродвей, и фонтан и белую арку Вашингтон Сквер Парка, мощеные булыжником улицы Сохо, достающие до неба шпили города…