Отпускной роман, или, как я в женской бане побывал.
Отпуск – он всегда долгожданный, особенно после окончания первого курса военного училища. И подготовка к нему начинается задолго. Курсанты спешат занять очередь в пошивочные и сапожные мастерские.
Срочно подгоняется по фигуре парадная форма, хромовые сапоги в голенищах обуживаются, – к училищному сапожнику очередь и работает он в две смены.
А у кого родители состоятельные, то вообще свою парадную форму шьют из более качественного материала, материи, предназначенной для пошива формы старшего офицерского состава.
И вот экзамены успешно сданы! Проездные документы и отпускные деньги в кармане! И хотя ты уже в вагоне поезда Иркутск-Москва, все равно не верится, что уже ничего не может помешать попасть в Пермь, а далее и в родной Краснокамск, – домой к маме.
Дома я не был почти два года. После окончания в 1954 году техникума в Перми, меня направили в Киров на завод, а там, через пару месяцев – призвали в армию.
Почти месяц нас – новобранцев в теплушке-телятнике везли на край земли, в Приморский Край, в прославленный песнями город Спасск-Дальний! В школу авиационных механиков.
Уже там, весной, хлебнув солдатской жизни, – я решил поступать (меня «сосватался») в Иркутск в офицерское училище.
У мамы я один – война, еще в 42-м, лишила нас отца. Мне было тогда 6 лет, и мама (учительница), работая в две смены, пожертвовав личной жизнью, в голодные военные годы сумела меня выкормить, воспитать и выучить.
И нет более дорогого для меня человека!
Вот – я дома!
Теплая встреча, приемы гостей и наши походы в гости. Маме хочется показать подругам, какого она вырастила сына. Я ее хорошо понимаю!
Но мне скучновато общаться только с ее подругами. Хочется встретить кого-нибудь из сверстников.
Мой город – Краснокамск, городок районного значения, тысяч 50 жителей. Почти все жители работают на ЦБК – Целлюлозно-Бумажном комбинате или на фабрике ГОСЗНАК, одни бумагу делают, другие на ней деньги печатают.
Прогулялся я по центру города, но, как назло, никого нет!
Кто в армии, а кто еще где.
Правда, встретил одноклассницу с малышом в коляске и узнал, что Витька-«хромой» (так в школе его звали), вроде бы в бане работает, в армию не взяли из-за дефекта ноги. Отлично, хоть один из одноклассников есть!
В Краснокамске нет воинских частей и каждый военный на улицах ловит на себе любопытные взгляды. От этого мне как-то не очень уютно. Хотя…
Взглянул на себя со стороны: вроде бы все неплохо: – китель сидит на мне как влитый, бриджи из темно-синего сукна с голубым кантом – отутюжены (о «стрелки» можно обрезаться).
Хромовые сапоги – (не такие, что самовары раздувают), а голенища – «бутылочкой», на заказ по ноге шиты. Такие, что только полковникам да генералам шьют.
Да и сияют сапоги, как лаковые, я – их, после изрядной порции крема, еще и яичным белком для блеска надраил. Погоны тоже на солнышке поблескивают.
О погонах нужно рассказать особо. Нам (курсантам ИВАТУ) выдавали погоны мягкие фланелевые, голубого цвета, окантованные белой тесьмой – они быстро сминались и пачкались.
Нам же такие не нравились, – в увольнении хотелось выглядеть более круто.
И чего мы только не придумывали: кто-то белые полоски из пластмассовых подворотничков приклеивал, кто-то, чтоб погон не сминался, внутрь фанерки вставлял, а кто-то погоны офицерские парчовые, чуть ли не генеральские, переделывал в курсантские.
Конечно, это было нарушение устава, но при увольнении в город за училищной проходной уставные погоны снимались и на их место водружались именно эти – самодельные. Часто – лишь до первого встречного патруля.
Вот и у меня на плечах поблескивали погоны курсантские, но переделанные из офицерских.
О погонах – ходила в училище такая байка: такой же курсантик, как и мы, приехав в отпуск в отдаленный сибирский колхоз, водрузил на плечи капитанские погоны – пофорсить перед девчатами.
А когда родственники ему пожаловались на председателя колхоза, мол, бездельник и пьяница, то собрал колхозное собрание и большинством голосов снял с должности председателя, а на его место продвинул своего старшего брата, хотя брат и председатель были постоянными собутыльниками.
Уже в училище его ожидал сюрприз: благодарные сельчане прислали начальнику училища письмо, спасибо мол за направленного к нам капитана, навел он в колхозе порядок! Догадываетесь, что генерал с ним сделал?!
Решил я навестить-таки Витьку «хромого». Вместо кителя надел спортивную курточку, а вот сапоги и бриджи заменить было нечем, вырос. В таком виде и отправился к нему в баню.
Я раньше в этой бане бывал: фойе, будка билетерши, раздевалки мужская и женская, шкафчики для одежды – на каждом шкафчике жестяный тазик, бери и иди в моечный зал – мойся.
Витьку я нашел быстро, билетерша показала его слесарный закуток. С трудом мы узнали друг друга, но по законам гостеприимства он схватил графин и похромал куда-то за пивом. Пришлось остаться в его закутке в режиме ожидания.
Ожидаю, но тут, уже по закону подлости, возникла билетерша и потребовала срочно закрыть заевший кран горячей воды, – люди могут ошпариться.
Не подводить же друга! Надел я его резиновый фартук, нахлобучил до самых глаз войлочную парильную шляпу, нашел толстые резиновые перчатки и с разводным ключом двинулся за билетершей.
Действительно – в женском помывочном отделении, в клубах пара на одном из столбов кран горячей воды был не дозакрыт, и кипяток, льющийся веером, согнал с ближайших скамеек моющихся женщин.
Одним ударом ключа я поставил кран на место и поспешил ретироваться.
Должен признаться, был очень смущен, да и вид распаренных, мыльных, почти бесформенных, в основном уже не молодых, обнаженных женских тел не вызвал у меня каких-либо эмоций. Хотелось как можно быстрее оказаться за дверью.
Однако у самого выхода в поле зрения попала стройная девичья фигура. Она стояла ко мне спиной, в пол-оборота. Глаза мои, невольно, зафиксировали ее гибкий стан, стройные ноги, мокрые вьющиеся волосы, до самой талии струящиеся по спине. Она, подняв тазик над головой, медленно ополаскивала свое тело.
Уже держась за ручку двери, я заметил, как на мгновение она обернулась и взгляд ее задержался не на мне, а на моих блестящих сапогах, – явно не принадлежащих слесарю. А за спасительной дверью меня ждал Витька и холодное пиво.
Витька поведал мне, где теперь в городе любит собираться молодежь, в каком дворце культуры бывают танцевальные вечера и кого из старых знакомых я возможно еще встречу.
Так в одну из суббот решил я сходить на танцы, вернее мама с подругами настояли – хватит, мол, с нами вечера коротать да в их любимого джокера поигрывать!
Встал вопрос – что одеть? В форме идти не хотелось, – если б в компании друзей, а так быть «белой вороной» – увольте! Вырос я, в плечах раздался – ни обувь, ни одна бывшая одежка уже не подходит.
Нашли мне все же приличную рубашку и бежевую курточку на молнии из шелковой плащевки, мы их тогда «бобочкой» называли, а вот бриджи и сапоги заменить было нечем.
Дворец культуры фабрики ГОСЗНАК был рядом. Мне нравился там танцевальный зал – большой, всегда с натертым паркетом, да и танцы в нем были под духовой оркестр.
Зал был полон, но ни одного знакомого лица! В Иркутске на свои танцевальные вечера мы приглашали девочек из медицинского института и института иностранных языков и соответственно бывали у них, но там я чувствовал себя свободно – друзья были рядом.
Пригласил одну – кончился танец, проводил до места, пригласил другую, но настроения не было. Спустился в буфет, выпил стаканчик сухого вина, поднялся в зал с мыслью, не встречу знакомых – уйду домой.
И тут на белый танец (дамы приглашают кавалеров) передо мной появилась незнакомка. Я узнал ее сразу, – та же гибкая фигура, те же каштановые вьющиеся до пояса локоны, и с очень оказалось симпатичным личиком, которое тогда я не успел рассмотреть. И вечер окрасился совершенно другими красками!
Танцы закончились, и я проводил Валентину до ее общежития. Выяснилось, что она молодой специалист, в нашем городе недавно и тоже не успела еще обзавестись друзьями.
Последующие мои вечера были заполнены ожиданием конца ее рабочего дня, – она была воспитателем детского сада.
Вот забран последний ребенок – и вечер весь наш. Мы гуляли по улицам, ходили в кино и говорили, говорили…
Я подметил, что пару раз она, взглянув на мои сапоги, неожиданно замолкала, морщила лобик, как будто пыталась что-то вспомнить, но, встряхнув головой, возвращалась к прерванной теме нашего разговора.
Я догадывался, что в ее голове мелькала мысль: – «Где это раньше я могла видеть такие сапоги?». Никак она не могла представить меня в роли слесаря в том банном эпизоде.
Мой отпуск подходил к концу, и чем больше я общался с Валентиной, тем больше она мне нравилась. Мне казалось, что и она охотно встречает меня, принимает цветы, откровенно рассказывает о себе. Мне уже разрешалось у дверей общежития попрощаться с ней невинным поцелуем.
Должен вам заметить, что в те годы воспитанный молодой человек и в мыслях не держал предложить девушке более близкие отношения, не имея намерения тут же создать семью.
Мне же о семье думать было еще рановато, отпуск кончался и предстояло возвращаться в Иркутск, а до лейтенантских погон еще два года учебы.
Завтра на вокзале я думал познакомить ее с мамой, думал, будем писать друг другу письма, а там через год – опять будет отпуск.
Но эти мечты полетели прахом! Черт дернул меня признаться, что в бане был именно я. А в добавок сдуру брякнул, что еще там в бане отдал должное ее обнаженной красоте.
Реакция была – не в мою пользу! Валентина сильно смутилась, тут же оставила меня, и весь последний вечер избегала встречи.
И на другой день не пришла меня проводить, а позже не ответила на мои письма.
Вот так закончился мой отпускной роман! Возможно, держал я в руках свою «жар-птицу», – да выпустил!
Значит – не судьба.
«Черный день»
Был в моей армейской службе «Черный» день. Ну, может быть и не совсем уж «черный».
Везли мы самолетом АН-12 пару ящичков с запчастями в Запорожье, и должны были выгрузить их и, не выключая двигателей, перелететь домой в Кривой Рог.
Подрулив на стоянку ближайшую к ТЭЧ, командир приказал мне, (борттехнику по АДО) через грузовой люк передать эти ящики встречающему нас специалисту.
Отключив шлемофон от СПУ (самолетное переговорное устройство), я вышел в грузовую кабину, отшвартовал груз и, подключившись снова к СПУ, перевел тумблер управления грузолюком на открытие, одновременно докладывая – «створка пошла!».
От работающих 4-х двигателей в грузовой кабине все вибрировало и гремело, верхняя створка плавно шла к потолку. И тут в наушниках в этом гуле я трудом расслышал какие-то тревожные ноты! Оглянулся назад к кабине летчиков, и через открытую дверь увидел отчаянную жестикуляцию старшего бортового техника!
Оглянулся на люк и обомлел, – на створке люка лежит фигура нашего стрелка и вот-вот будет перерезана шпангоутом и верхней створкой! Рука мгновенно перевела тумблер в нижнее положение! Створка медленно пошла вниз вместе с неподвижным телом несчастного.
Мелькнула мысль: – убил? – Посадят! Но вдруг пришло спокойствие. Схватил я аварийный кислородный баллончик, - маску на лицо пострадавшему, и давай массаж сердца делать.
Он тут же пришел в себя, но подняться я ему не дал, – на щеке и шее след от сдавливания.
А тут, выключив двигатели, весь экипаж вышел в грузовую кабину: - растерянные и паникующие, один я был спокоен и попросил радиста вызвать машину скорой помощи.
Командир Экипажа был в панике, а остальные по моей команде помогли вывести пострадавшего из самолета и уложить под крылом на коврике. Стрелок был в сознании и мог говорить, но вставать мы ему запретили.
Командиру была причина паниковать, для него любое ЧП отодвигало присвоение очередного звания, повышения по должности и закрывало доступ в академию.
На скорой помощи я отвез парня в госпиталь. Дежурный хирург, осмотрел его и успокоил меня, раз солдат сам смог стянуть с себя форменную курту, то – с позвоночником все в порядке.
Рентген показал все же трещинку на челюстной кости, но врачи меня заверили, что пострадавший через неделю будет в строю.
Сам же стрелок вполне оправился от испуга, сообщил мне, что сам командир дал ему команду выйти из кабины, хотя по инструкции, пока работают двигатели, стрелок должен контролировать их работу.
А в это время в гостинице члены экипажа строчили объяснительные записки – командир приказал. Сам он, правый летчик и штурман, обвиняли во всем меня, а радист и старший борттехник анализировали происшествие вполне объективно.
Я тоже написал, как все было.
Правильно подмечено, что в беде познаются друзья.
На другой день на родном аэродроме нас встречал командир части.
Выслушав доклад командира самолета, командир части отозвал меня в сторонку.
Я ждал громкого разноса, но командир спокойно пожурил: - «Как, это ты, опытный специалист, сделал промашку?».
Я доложил ему мою версию происшествия. Командир обещал разобраться, но объявил мне десять суток домашнего ареста.
На следующий день я поездом съездил в Запорожье, проведал своего «увеченного», привез, как положено, гостинцы и получил от него о происшествии объяснительную записку, без нее нельзя было сделать окончательный вывод, кто нарушил инструкцию.
Вывод командования части был таков: - я действовал строго по инструкции, и только благодаря моей реакции все закончилось сравнительно благополучно. Командиру экипажа объявили взыскание, - не имел он права разрешать выход стрелка, в то время, когда сам дал мне команду на открытие грузового люка.
Нашему стрелку, - рядовому срочной службы, служить оставалось еще пару месяцев, и командование решило уволить его раньше срока. Через неделю мы его всем экипажем проводили в его родной Азербайджан.
Нет худа - без добра! И, хоть в моих действиях вины не нашли, взыскание было снято, но я решил сам уйти из этого экипажа.
Летал я уже более 10 лет, а учитывая, что летный год на турбовинтовых самолетах засчитывался – за два, то моя выслуга лет уже позволяла уходить на пенсию.
Кроме того, мне было уже скоро под 40, а я все еще в звании старший лейтенант, продолжая лететь, я в этом звании оставался бы до пенсии.
Подал я командованию рапорт – не подписали, но попросился в отпуск, мотивируя нервным потрясением, все-таки, чуть не лишил человека жизни, - разрешили.
После отпуска я у медиков напросился в госпиталь и, сославшись на здоровье, все-таки ушел с летной работы. И не просчитался!
Вскоре получил звание капитан, так как был назначен начальником группы объективного контроля: – это «черные ящики» и другое оборудование самолета, а также объективная инструментальная оценка действий летного экипажа при выполнении полетов, с целью предотвращения летных происшествий.
Через четыре года, как Мастера Спорта СССР, меня перевели с повышением в штаб дивизии, где в звании майора я еще 4 года в должности Начальника Физподготовки и Спорта, - возглавлял спортивную работу в трех летных полках (Запорожья, Арцыза и Кривого Рога), - Криворожской ВТАД ВТА ВВС.
Вот и как считать тот день - «черным днем», - или не очень?
На снимке: 1980 год. (Кривой Рог).
Я начальник физподготовки и спорта дивизии принимаю парад на физкультурном празднике частей и подразделений в гарнизоне Долгинцево.
Предыдущая часть:
Продолжение: