— Марина, только не говори никому. Я исправлю. Обещаю.
Галина Сергеевна смотрела на меня так, словно от моего ответа зависела её жизнь. Мы стояли в запасниках музея, среди стеллажей с керамикой восемнадцатого века. Я держала в руках инвентарную карточку с её подписью. Дата на карточке не совпадала с датой в электронной базе. Разница — тридцать лет.
Для обычного человека это просто цифры. Для музейного работника это катастрофа.
Я пришла в краеведческий музей в две тысячи девятнадцатом. Мне было двадцать четыре, диплом искусствоведа ещё пах типографской краской. Галина Сергеевна работала здесь сорок два года. Она была легендой — знала историю каждого экспоната, помнила, откуда что поступило, кто передал в дар.
Когда меня приняли на должность хранителя фондов, именно она взяла меня под крыло. Первый месяц я ходила за ней хвостиком, записывала, запоминала, впитывала. Она учила меня не просто работе — она учила меня любить это место.
— Музей — это не здание, — говорила Галина Сергеевна. — Это память. Мы её храним. Если мы ошибёмся, память исказится. И через сто лет никто не узнает правды.
Я верила каждому её слову.
Наш музей небольшой, провинциальный. Зарплата смешная — двадцать восемь тысяч у меня, тридцать пять у Галины Сергеевны. Но коллектив был хороший. Директор Виктор Павлович — молодой, амбициозный, приехал из столицы два года назад. Он сразу взялся за модернизацию: новая электронная система учёта, оцифровка фондов, гранты на реставрацию.
Галина Сергеевна встретила все новшества в штыки.
— Зачем нам эти компьютеры? Сорок лет работали в бумажных картотеках — и ничего не терялось.
Но приказ есть приказ. К концу две тысячи двадцать второго года мы должны были перевести все инвентарные записи в электронную базу. Работы — на три года. Нас было всего четверо в отделе учёта. Галина Сергеевна категорически отказалась осваивать компьютер, поэтому вся оцифровка легла на нас, молодых.
Я взяла керамику и стекло. Около двух тысяч единиц хранения. Каждую нужно было сверить: бумажная карточка — электронная запись — сам предмет. Датировка, размеры, состояние, история поступления. Один экспонат — час работы минимум.
Весной две тысячи двадцать третьего мне предложили повышение — старший хранитель фондов. Прибавка пять тысяч к зарплате, но главное — ответственность. Теперь я отвечала не только за свой участок, но и за всю работу отдела. Проверяла записи коллег, подписывала акты, отчитывалась перед директором.
Галина Сергеевна поздравила меня сдержанно.
— Молодец. Только помни: ответственность — это не только права. Это и выбор, который ты будешь делать.
Тогда я не поняла, о чём она.
Прошло два месяца. Я проверяла очередную партию оцифрованных записей. Открыла карточку блюда из майолики — красивая вещь, расписная, с трещиной по краю. В бумажной картотеке Галина Сергеевна датировала его тысяча семьсот восемьдесят пятым годом. В электронной базе стояло: тысяча восемьсот пятнадцатый.
Тридцать лет разницы. Это не опечатка. Это ошибка атрибуции.
Я поднялась в запасник, достала блюдо с полки. Внимательно рассмотрела роспись, клеймо на обороте. Полезла в справочники. Все признаки указывали на начало девятнадцатого века. Электронная база была права. Галина Сергеевна ошиблась.
Сорок лет назад, когда она вносила этот предмет в инвентарь, она неправильно его датировала. Возможно, спутала с другим блюдом. Возможно, не было под рукой нужного справочника. Не важно. Важно, что ошибка существовала сорок лет.
И теперь её обнаружили.
Я пошла к Галине Сергеевне. Она сидела в своём кабинете, разбирала старые фотографии для выставки. Я положила перед ней обе карточки — бумажную и распечатку из базы.
— Галина Сергеевна, тут несовпадение.
Она взяла карточки. Я видела, как менялось её лицо. Сначала недоумение. Потом понимание. Потом страх.
— Это моя запись, — тихо сказала она.
— Да. Тысяча девятьсот восемьдесят третий год.
Долгая пауза. Она смотрела на карточку так, словно видела её впервые.
— Я ошиблась, — наконец произнесла она. — Сорок лет назад я неправильно датировала этот предмет.
— Что мне делать?
Она подняла на меня глаза. В них была мольба.
— Марина. Если ты внесёшь это в отчёт о расхождениях, начнётся проверка. Они поднимут все мои записи за сорок лет. Найдут ещё ошибки. Обязательно найдут. И меня уволят. За год до пенсии.
Я молчала.
— Понимаешь, — продолжала Галина Сергеевна, — тогда не было компьютеров, интернета, электронных каталогов. Мы работали с тем, что было. Справочники советских времён, старые публикации. Иногда приходилось полагаться на интуицию. Я ошибалась. Да, ошибалась. Но я сохранила эти вещи. Сорок лет я их берегла.
— Я знаю.
— Тогда помоги мне. Пожалуйста. Дай мне время. Я сама подниму все свои записи, проверю, исправлю. Но тихо. Без огласки. Без комиссий. Только не вноси это в отчёт.
Это был тот самый выбор, о котором она когда-то говорила.
Я забрала карточки и сказала, что подумаю. Весь вечер я просидела дома, глядя в одну точку. Передо мной стояла дилемма, от которой болела голова.
С одной стороны — Галина Сергеевна. Женщина, которая отдала музею всю жизнь. Которая учила меня профессии. Которая через год выйдет на пенсию и заслужила спокойную старость.
С другой — правила. Чёткие, жёсткие правила учёта музейных ценностей. Любое расхождение подлежит документированию и исправлению. Если я скрою эту ошибку, я нарушу инструкцию. Я стану соучастницей фальсификации.
Даже если никто не узнает.
Ночью я не спала. Утром пришла на работу с красными глазами и тяжёлой головой. Галина Сергеевна встретила меня в коридоре. Она ничего не спрашивала, только смотрела.
Я прошла в кабинет. Открыла компьютер. Напечатала отчёт о выявленных расхождениях. Внесла туда запись о майоликовом блюде. Поставила подпись. Отправила директору.
Потом сидела, положив голову на руки, и плакала. Не от жалости к себе. От жалости к Галине Сергеевне. От понимания, что я только что разрушила её жизнь.
Через час меня вызвал Виктор Павлович.
— Марина, я получил ваш отчёт. Серьёзное расхождение.
— Да.
— Это повлечёт служебное расследование. Вы понимаете?
— Понимаю.
Он помолчал, глядя в окно.
— Знаете, чем мне нравится наше поколение музейщиков? Мы не боимся ошибок. Мы их исправляем. Галина Сергеевна — прекрасный специалист. Но она человек старой закалки. Для неё признать ошибку — позор. А для нас это просто работа.
— Что будет с ней?
— Назначат комиссию. Проверят её участок работы. Если найдут системные нарушения — да, будут оргвыводы. Но я постараюсь, чтобы всё прошло максимально корректно. Она заслужила уважение.
Я вышла от директора и столкнулась в коридоре с Галиной Сергеевной. Она стояла у окна, очень прямая, очень бледная.
— Ты отправила отчёт, — не вопрос, утверждение.
— Да.
— Почему?
Я искала слова. Не нашла.
— Потому что не могу иначе. Простите.
Она кивнула. Медленно, как старая женщина. Хотя ей было всего шестьдесят два.
— Я понимаю, Марина. Ты поступила по правилам. Я бы на твоём месте поступила так же. Сорок лет назад.
Она развернулась и ушла. Спина ровная, шаг твёрдый. Но я видела, как дрожат её плечи.
Комиссия работала три недели. Подняли все инвентарные записи Галины Сергеевны с тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Нашли одиннадцать ошибок в датировке. Не критичных, не влияющих на сохранность предметов, но ошибок.
Галине Сергеевне объявили выговор. Её сняли с должности главного хранителя, перевели на обычную ставку. Зарплата упала до двадцати восьми тысяч — столько же, сколько я получала пять лет назад.
Она приняла это молча. Продолжала работать, как ни в чём не бывало. Но между нами выросла стена.
Мы здоровались по утрам. Обсуждали рабочие вопросы. Но больше не пили чай вместе. Не разговаривали о жизни. Не смеялись над старыми историями из музейной практики.
Я потеряла наставника. Она потеряла доверие.
Прошёл месяц после комиссии. Я сидела в кабинете, когда вошла Галина Сергеевна. Села напротив. Долго молчала.
— Марина, я не держу на тебя зла, — наконец сказала она. — Ты поступила правильно. Профессионально. Я бы хотела, чтобы ты поступила иначе. Но это было бы неправильно.
— Мне очень жаль.
— Мне тоже. Знаешь, что самое обидное? Не выговор. Не снижение зарплаты. А то, что я сама разрушила то, во что верила всю жизнь. Я учила тебя честности. А потом попросила солгать.
— Вы не просили солгать. Вы просили о времени.
— Время, чтобы скрыть правду. Это та же ложь, просто растянутая.
Она встала.
— Спасибо, что напомнила мне, кем я должна быть. Даже если это больно.
После этого разговора мне стало ещё тяжелее. Я понимала, что поступила правильно. Но правильное не всегда легко нести.
Через две недели я написала заявление об увольнении.
Виктор Павлович пытался меня отговорить.
— Марина, вы же понимаете — вы никого не предавали. Вы сделали свою работу. Именно так и надо.
— Я знаю. Но я больше не могу здесь работать.
— Из-за Галины Сергеевны?
— Из-за себя. Я не могу каждый день видеть результат своего выбора. Не могу смотреть ей в глаза и знать, что это я разрушила её последний год перед пенсией.
— Вы ничего не разрушили. Она сама ошиблась сорок лет назад.
— Я знаю. Но от этого не легче.
Я ушла из музея в июне две тысячи двадцать четвёртого. Сейчас работаю в архиве при библиотеке. Меньше зарплата, скучнее работа. Но нет того груза, который я несла последние месяцы в музее.
Галина Сергеевна вышла на пенсию в январе этого года. Я пришла на её проводы. Мы обнялись, пожелали друг другу здоровья. Она подарила мне книгу по истории керамики — старое издание, которое обещала ещё пять лет назад.
— Береги себя, Марина. И не вини себя. Ты сделала то, что должна была сделать.
Но я всё равно виню. Каждый раз, когда вижу майоликовое блюдо на фотографиях выставки в соцсетях музея. Каждый раз, когда вспоминаю её лицо в тот день в запаснике.
Я сделала правильный выбор. Профессиональный выбор.
Но правильный выбор не всегда делает тебя счастливым.
Иногда он просто делает тебя правым. И одиноким.