Есть на свете такие люди, которые рождаются с какой-то червоточиной в душе. Трещиной из которой в наш мир что-то проникает, что-то чужое. Одни называют это даром, другие – проклятием. Для меня это было просто частью моей жизни. Я всегда чувствовала… изнанку этого мира. Могла, зайдя в квартиру, с порога сказать, что здесь недавно кто-то умер. Ощущала чужую боль как свою, а иногда видела то, чего совсем не должна видеть.
До поры до времени это было просто странной особенностью. Моя энергетика, как говорила бабушка, была сильной, и всякая мелочь ко мне не могла прицепиться. Но когда умер папа, мой мир рухнул. Он был моим щитом, моей стеной. А без него я осталась одна, голая и беззащитная перед тем силами, который теперь вцепились прямо в мою душу.
Семья у нас большая, жили в огромном доме, который еще мой прадед построил. Несколько семей под одной крышей – дядьки, тетки, двоюродные братья. Жили вроде дружно, но, как это иногда бывает, за улыбками прятались зависть и тайные обиды. А я после смерти отца стала для них ходячим укором: и учусь лучше всех, и парни на меня заглядываются, и у отца всегда была любимицей.
Мать, убитая горем, замкнулась в себе. Денег стало не хватать, и она поставила меня перед выбором: либо выходи замуж, либо иди работай, учебу свою бросай. Я выбрала третье. Взяла академический отпуск, закрыла счет, который мне отец когда-то открыл, и стала подрабатывать репетиторством, чтобы хоть как-то продержаться и не бросать мечту о высшем образовании.
Студенты, которых я готовила к экзаменам, были почти моими ровесниками. Видя мое вечно подавленное состояние, они всячески пытались меня расшевелить. Однажды они предложили: «Дарин, поехали с нами в монастырь на выходные. Там места такие… намоленные. Душа отдыхает». Я в Бога после смерти папы верить перестала, но ребята так настаивали, что я сдалась. Просто чтобы сменить обстановку.
Это решение, этот маленький шаг в сторону от привычной давящей рутины, и стало началом моего личного ада.
Монастырь и правда оказался красивым и умиротворяющим. Мы гуляли, слушали службу, и мне на пару часов даже стало легче. Обратно решили не ехать на автобусе, а поймать попутку на шоссе, чтобы срезать путь. Шли через поле, вдоль старой лесополосы.
И тут я увидела его.
Старое, заброшенное кладбище. Заросшие мхом кресты и надгробия, проржавевшая ограда с воротами, запертыми на висячий замок. Оно стояло в стороне от дороги, забытое всеми. Мои спутники прошли мимо, не обратив никакого внимания, а я застыла как вкопанная.
Меня что-то потянуло туда. Не простое любопытство, а властная, непреодолимая сила. Будто кто-то взял меня за руку невидимой ледяной ладонью и потащил за собой. Ребята кричали мне, звали, но их голоса доносились будто из далека. Я перелезла через низкую часть ограды и, как сомнамбула, пошла между могил. Ноги сами несли меня к одной, как мне показалось, самой старой и безымянной, с почти вросшим в землю каменным надгробием могиле.
Я опустилась на колени и начала разгребать землю руками. Скребла ногтями, ломая их о камни, не чувствуя боли. Я что-то искала. Что-то, что звало меня оттуда, из-под земли.
Очнулась я от грубого окрика. Надо мной стоял какой-то дед-сторож. Он выволок меня с кладбища, матеря на чем свет стоит. Мои друзья смотрели на меня с ужасом. Я ничего не могла им объяснить. Я не помнила, как там оказалась. Только на кончиках пальцев осталось жуткое ощущение холода и влажной, жирной земли.
С той ночи все и началось.
На следующее утро я проснулась от ноющей боли во всем теле. На коже, на руках и ногах, проступили темные, сине-фиолетовые пятна, похожие на трупные. Они не болели, если их трогать, но само их присутствие вызывало тошноту. Мать испугалась, но мы подумали, что это какая-то аллергия.
Пятна не проходили. Каждое утро появлялись новые. Врачи разводили руками, анализы были идеальными.
А потом эти жуткие ночи.
Я спала очень чутко. И вот, проваливаясь в сон, я стала чувствовать, как кто-то прикасается ко мне. Ледяные, будто неживые, пальцы гладили мои руки, плечи, спускались ниже. От этих прикосновений пахло сырой землей и тленом. Я вскакивала, включала свет – в комнате никого. Только мороз по коже и этот омерзительный запах разлагающейся плоти.
Ровно в три часа ночи в нашу входную дверь начинали стучать. Три глухих, тяжелых удара. Собаки на улице в этот момент начинали выть так, будто их режут. Мы с матерью и младшим братом сбивались в одной комнате, трясясь от страха. Однажды мама, не выдержав, крикнула в темноту: «Кто там?!». В ответ – тишина.
А через неделю, когда снова раздался стук, я, обезумев от страха и бессилия, сама подбежала к двери и крикнула: «Кто?!». И тогда с той стороны раздался до боли знакомый голос. Голос моего покойного отца.
«Дариночка, дочка, это я. Открой».
Я закричала от ужаса. Это был самый страшный крик в моей жизни. Я знала, что это не может быть он, но разум отказывался в это верить. Маленькая девочка внутри меня, что до сих пор оплакивала папу, хотела распахнуть дверь и обнять его. Мать с трудом оттащила меня, и мы просидели до рассвета, обнявшись и читая «Отче наш».
Это НЕЧТО становилось все наглее. Оно хотело войти внутрь. И однажды я совершила роковую ошибку. Я подумала, что смогу с этим справиться, смогу ЭТО прогнать. Когда в очередной раз раздался стук, я, набравшись смелости, резко распахнула дверь.
За порогом была лишь чернильная тьма. Но из этой тьмы в меня ударил ледяной порыв ветра, такой силы, что меня отшвырнуло к противоположной стене. Дверь с грохотом захлопнулась. В ушах звенело, а в воздухе повис тот самый запах с могилы заброшенного кладбища.
После этого моя жизнь превратилась в ад наяву. Я почти перестала есть, таяла на глазах. Но иногда на меня нападал дикий, животный голод, и я могла съесть одна столько, сколько съели бы трое взрослых мужчин. Пятна на теле стали темнее, будто под кожей свернулась кровь. Я чувствовала, как эта тварь насилует меня по ночам во сне, просыпаясь с дикой болью внизу живота и ощущением грязи, которую невозможно смыть.
Мать, видя, что я угасаю, повезла меня к бабке-знахарке в деревню. Старуха, едва взглянув на меня, запричитала: «Ох, девка, беда... Не сам прицепился к тебе мертвяк, а прикормили его на тебя. Родня твоя постаралась, на зависти черной, на крови твоей молодой обряд сделали. А ты, горюша, сама на кладбище к нему и притопала, да еще и дверь ему открыла».
Она дала мне какие-то травы, провела обряд с воском и велела сделать главное. Дала узелок с солью, землей и еще чем-то и сказала: «В полночь пойдешь на перекресток трех дорог. Бросишь узелок через левое плечо и скажешь: "Что с погоста пришло, то на погост и ушло. Не ко мне, а от меня. Аминь". И иди домой, не оборачиваясь. Что бы ни услышала – не оборачивайся. Будет звать, плакать, молить. Обернешься – заберет с собой!».
Той же ночью я шла на перекресток, и ноги подкашивались от ужаса. Я сделала все, как она велела. И как только пошла обратно, за спиной ту же началось... Сначала шепот. Потом он перерос в плач – плакал мой отец, звал меня, просил не бросать его. Потом закричала мама – истошно, будто ее убивают. Я зажимала уши, кусала губы до крови, но шла вперед. Я чувствовала за спиной ледяное дыхание, казалось, костлявые пальцы вот-вот вцепятся мне в плечо. Но я не обернулась.
И все отступило. Физические проявления прекратились. Пятна исчезли, ночные прикосновения и стук – тоже. Но ОНО не ушло совсем. Оно осталось тенью на краю моей жизни. Все мои отношения рушились. Парни, которые проявляли ко мне серьезный интерес, либо внезапно исчезали, либо с ними случались несчастья.
В итоге я все же встретила Игоря. Он был человеком приземленным, крепко стоящим на ногах, и в мистику не верил. Его сильная, здоровая аура, казалось, отпугивала тьму вокруг меня. Мы поженились и уехали в другой город, подальше от моего проклятого дома. Я забеременела и почти поверила, что все позади.
А потом начался 2021 год. Ковид.
Именно под его прикрытием та тварь, которую я не пустила в свою жизнь, вернулась, чтобы забрать долг с моей семьи.
Начался мор. Один за другим. Сначала умер дядя – официально, «осложнения от ковида». Хотя всего за день до этого он был абсолютно здоров. Потом его жена, моя тетка, упала с лестницы в нашем старом доме и свернула шею. Потом другой дядя – обширный инфаркт, хотя на сердце никогда не жаловался. За месяц не стало почти никого. Дом опустел. Соседи шептались, что это место проклято. Мой двоюродный брат, единственный оставшийся в доме из той ветви семьи, свихнулся от горя и стал вести себя странно: заказывал еду из ресторанов, слушал громкую музыку, хотя в соседней комнате еще не остыло тело его отца. Он будто распахнул настежь дверь для зла.
Последней умерла мама. Она легко переносила вирус, уже шла на поправку в больнице. Мы говорили с ней по телефону, она смеялась, строила планы, как приедет нянчить внучку. А ночью позвонили из больницы: «Внезапная остановка сердца. Мы не смогли ее спасти».
В огромном родовом гнезде остался только мой младший брат, двадцатилетний Савва. Он был один в этом огромном доме, наполненном смертью и призраками. Когда я приезжала на похороны, я чувствовала это. Стены буквально источали ледяной, концентрированный ужас. В маминой комнате стоял невыносимый запах – та самая смесь тлена и сырой земли.
Савва стал звонить мне по ночам. Шепотом рассказывал, что слышит шаги на втором этаже. Что иногда чувствует, как кто-то гладит его по голове, когда засыпает, – «как мама гладила, Дарин»,— дрожащим голосом сказал он. Брат отказывался уезжать. Говорил, что не может бросить дом, не может бросить их всех.
Моя двухлетняя дочка, которая была со мной на похоронах бабушки, после этого стала просыпаться каждую ночь ровно в три. Она садилась в кроватке, показывала пальчиком в темный угол комнаты и говорила: «Мама, смотри. Бабуля пришла. Она плачет».
Мы с Игорем сменили квартиру. Потом еще одну. Казалось, мы убежали. Я родила сына, жизнь налаживалась. Савва так и остался в том доме, его жизнь пошла под откос: ни работы, ни отношений, он просто медленно угасал в стенах, пропитанных смертью. Я смирилась с мыслью, что не смогу его спасти. Я выбрала свою семью, своих детей.
Я думала, что победила. Думала, что заплатила страшную цену, но откупилась.
А вчера я делала уборку в детской. Отодвинула комод, чтобы протереть плинтус. И увидела на стене, у самого пола, маленькое, с пятирублевую монету, черное пятнышко. Оно было влажным на ощупь и бархатистым. Черная плесень. Я протерла его тряпкой с хлоркой, но в груди возник уже знакомый холод.
Ночью я проснулась от странного звука. Голоса из радионяни. Тихий шепот. Голос моей дочки. Она с кем-то разговаривала во сне. Я прислушалась, и кровь застыла у меня в жилах.
«Нет, я не могу отдать тебе маму», – шептала она в темноту. – «Она моя. Но можешь поиграть с братиком. Он совсем маленький. Он не будет против».