Это началось с такой глупости, с какой обычно и начинаются самые большие жизненные драмы. С подвернутой ноги. Я спускалась по лестнице в нашем подъезде, неся пакеты с продуктами, задумалась о чем-то своем, и вот — резкая боль в лодыжке, треск, и я уже сижу на холодных ступеньках, не в силах встать. Андрей примчался с работы, отвез меня в травмпункт. Диагноз был неприятный, но не смертельный: сильное растяжение, почти разрыв связок. Три недели в тугой повязке и максимально щадящий режим. Для меня, человека, который не может сидеть на месте, это было пыткой.
Наша двухкомнатная квартира, наше уютное гнездышко, которое я с такой любовью обустраивала, превратилась для меня в маленькую тюрьму. Все эти милые безделушки, книжные полки до потолка, моя коллекция виниловых пластинок — все это теперь было по ту сторону боли. Андрей, мой муж, старался как мог. Готовил ужины, неумело загружал стиральную машину, бегал в магазин. Но его работа отнимала весь день, и я оставалась одна, ковыляя от дивана до кухни и обратно, чувствуя себя абсолютно беспомощной.
Именно в один из таких вечеров, когда Андрей в очередной раз сжёг омлет, он и озвучил эту идею.
— Лен, а давай я маму попрошу приехать? — сказал он, виновато соскребая черную корку со сковородки. — Она на пенсии, ей все равно делать нечего. Побудет с тобой недельку-другую, пока тебе не станет легче. Поможет по хозяйству.
Мое сердце пропустило удар. Мама Андрея, Тамара Павловна. Женщина, безусловно, неплохая, но с очень твердыми представлениями о том, как «должно быть». Мы виделись по праздникам, обменивались вежливыми любезностями, и этого было вполне достаточно. Мысль о том, что она будет здесь, в моем личном пространстве, каждый день…
— Андрюш, не стоит, — осторожно начала я. — Я справлюсь. Правда. Потихоньку, полегоньку. Не хочу ее утруждать.
— Да какое утруждение! — искренне возразил он. — Она будет только рада помочь. Она же переживает за тебя. Я уже говорил с ней, она сама предложила.
Вот как. Уже говорил. Уже предложила. Значит, меня просто ставят перед фактом. Я посмотрела на его уставшее лицо, на кухню, где царил легкий беспорядок, на свою забинтованную ногу. И сдалась. Возможно, я действительно слишком драматизирую? Что плохого в том, что свекровь поможет пару недель? Это даже мило с ее стороны.
— Хорошо, — выдохнула я. — Пусть приезжает. Только ненадолго.
Тамара Павловна приехала на следующий день. С двумя огромными сумками, из которых пахло пирогами и чем-то неуловимо-чужим, запахом ее квартиры. Она вошла, энергично огляделась, тут же вручила Андрею сумки и подлетела ко мне.
— Леночка, деточка, как же ты так неосторожно! — запричитала она, обнимая меня. Ее объятия были крепкими, властными. — Ну ничего, ничего, мамочка приехала, сейчас мы тебя на ноги поставим! Андрюша, неси сумки на кухню, я там гостинцев привезла.
Я вежливо улыбнулась, чувствуя, как внутри нарастает смутная тревога. Слово «мамочка» прозвучало так, будто относилось не только к ее сыну, но и ко мне. Она сразу прошла на кухню, как к себе домой, загремела посудой. Я услышала звук льющейся воды.
— Леночка, у тебя кружки какие-то тусклые! Я их сейчас содой почищу, заблестят как новенькие!
Мои любимые керамические кружки ручной работы, с нарочито неровным, матовым покрытием. Я их обожала именно за эту «тусклость».
— Тамара Павловна, не нужно, они такие и должны быть… — попыталась крикнуть я из комнаты.
— Ничего, ничего, хозяйка должна следить за посудой! — бодро донеслось в ответ.
Андрей зашел в комнату, поцеловал меня в макушку.
— Вот видишь, а ты переживала. Мама уже вовсю хозяйничает. Теперь все будет в порядке.
Он улыбался так безмятежно, что я не нашла в себе сил ему возразить. Он не видел. Он не понимал. Для него это была просто помощь. А для меня уже тогда, в первый же час, началось медленное, но верное вторжение на мою территорию. Я сидела на диване, слушала, как на моей кухне кто-то другой устанавливает свои порядки, и чувствовала себя гостьей в собственном доме. Это было только начало.
Первые несколько дней я старалась не обращать внимания. Ну, переставила она кастрюли с нижней полки на верхнюю. Неудобно, конечно, мне теперь до них не дотянуться, но это же временно. Ну, сварила свой фирменный борщ, от запаха которого у меня начинала болеть голова — слишком жирный, слишком много капусты. Я вежливо съела тарелку, похвалила. Андрей был счастлив.
— Вот, Лен, помнишь, я говорил? Мамин борщ — это что-то!
Да, Андрюша, я помню. Ты говорил мне об этом раз сто. Но мы как-то договорились, что я готовлю так, как нравится нам обоим, а не только тебе и твоей маме.
Ночью, когда Тамара Павловна уже спала в гостиной на диване, я шепотом пожаловалась мужу.
— Андрей, она все делает по-своему. Она переложила все мои вещи. Я не могу ничего найти.
— Лен, ну не придирайся, — зевая, ответил он. — Человек старается, помогает. Она же не со зла. Просто у нее свое видение. Потерпи немного, она же скоро уедет.
Слово «потерпи» стало ключевым в наших ночных разговорах. Я должна была терпеть, когда мои белые блузки постирали вместе с цветными полотенцами и они приобрели нежно-розовый оттенок. Терпеть, когда мои дорогие орхидеи полили так щедро, что их корни начали загнивать. «Цветам водичка нужна!» — уверенно заявила Тамара Павловна.
Я пыталась возражать. Мягко, деликатно.
— Тамара Павловна, спасибо вам огромное за помощь, но, пожалуйста, не трогайте мои цветы. У них особый режим полива.
— Ой, Леночка, что ты выдумываешь! Цветок он и в Африке цветок. Главное — любовь и забота!
Ее «любовь и забота» душили меня. Она начала комментировать все. Мой выбор фильмов («одна тоска и мрак»), мою музыку («что за грохот, голова от него болит»), мои книги («лучше бы классику читала»). Она делала это не со злостью, а с этаким добродушным сожалением. Мол, заблудшая душа ты, Леночка, но ничего, я тебя на путь истинный наставлю.
Напряжение росло с каждым днем. Я начала замечать, что она разговаривает с Андреем обо мне в третьем лице, даже когда я нахожусь в той же комнате.
— Андрюша, твоя-то сегодня почти ничего не ела. Надо ее заставлять, а то совсем ослабнет.
Я сидела за столом, ковыряя вилкой в тарелке. Я не была голодна, потому что от постоянного стресса у меня пропал аппетит.
— Я не «моя-то», Тамара Павловна, меня Лена зовут, — тихо, но отчетливо произнесла я.
Она удивленно захлопала глазами.
— Леночка, да что ты, я же любя! Чего ты такая нервная стала? Это все от сидения дома.
Андрей тут же вмешался, как миротворец.
— Мам, Лен, ну что вы начинаете. Давайте жить дружно.
Он не защитил меня. Он просто поставил нас на одну доску. Меня, хозяйку дома, которую планомерно выживают с ее же территории, и свою мать, которая эту территорию захватывает. В тот вечер я впервые заплакала от бессилия и обиды. Я сидела в ванной, заперев дверь, и слезы текли по щекам. Это был мой дом. Моя крепость. И эта крепость пала без единого выстрела.
Однажды утром я, ковыляя на кухню за водой, застала ее за перебиранием ящика с моими документами. Паспорта, свидетельство о браке, мои дипломы. Она держала в руках папку и внимательно что-то изучала.
— Тамара Павловна, что вы делаете? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
Она вздрогнула и обернулась. На ее лице не было и тени смущения.
— Да вот, порядок навожу. У вас тут все в одной куче свалено. Так же нельзя. Документы должны лежать отдельно, квитанции отдельно.
— Это мой ящик, и я сама знаю, что и как в нем должно лежать, — отчеканила я, забирая у нее из рук папку. Внутри были бумаги на нашу квартиру, купленную, к слову, большей частью на деньги, доставшиеся мне в наследство от бабушки.
— Нервная ты стала, — с укором покачала она головой. — Совсем мужа своего не жалеешь. Он с работы приходит уставший, а ты ему только нервы треплешь.
Это было уже слишком. Она вторглась в мое личное пространство, перевернула мой быт с ног на голову, а теперь еще и обвиняла меня в том, что я порчу жизнь ее сыну?
Я ничего не ответила. Молча взяла стакан воды и ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Я села на кровать и поняла, что больше не могу. Лодыжка все еще болела, но душевная боль была сильнее. Я чувствовала себя загнанной в угол в собственном доме. Я ждала вечера, чтобы серьезно поговорить с Андреем. Без мамы.
Когда он пришел, я попросила его выйти со мной на балкон. Тамара Павловна в это время смотрела сериал в гостиной, увеличив громкость до максимума.
— Андрей, я так больше не могу, — начала я тихо, но твердо. — Твоя мама должна уехать.
Он тяжело вздохнул. Тот самый вздох, который я уже выучила наизусть. Вздох человека, который хочет, чтобы все как-нибудь само рассосалось.
— Лен, ну еще пару дней. Тебе же уже лучше. Скоро снимут повязку.
— Дело не в повязке! Андрей, ты не видишь, что происходит? Она ведет себя так, будто это ее квартира, а я — неразумная невестка, которую нужно воспитывать. Она роется в моих вещах, в документах! Она критикует все, что я делаю, что я люблю!
— Ну она же человек старой закалки… — начал он свою обычную песню.
— Мне все равно, какой она закалки! — перебила я. — Это наш дом! Мой и твой! И я хочу, чтобы здесь были наши правила, а не ее! Ты можешь ей сказать, чтобы она прекратила? Можешь меня защитить?
Он смотрел куда-то мимо меня, на огни ночного города.
— Я не хочу ее обижать, — наконец выдавил он. — Она же помогает.
В этот момент что-то внутри меня оборвалось. Он не то что не хотел, он, кажется, просто не мог. Он боялся свою мать больше, чем боялся потерять меня. Или мое уважение.
— Понятно, — сказала я холодно. — Значит, я должна терпеть дальше. Хорошо. Я тебя услышала.
Я развернулась и вернулась в спальню. Я больше не плакала. Внутри была звенящая пустота и холодная, как сталь, решимость. Если он не может сделать выбор, значит, этот выбор за него сделаю я.
Кульминация наступила через два дня. В субботу. Моя нога уже почти не болела, и врач разрешил снимать повязку и потихоньку ходить. Мы с Андреем решили прогуляться до ближайшего парка — мне нужно было расходить ногу. Тамара Павловна осталась дома, пообещав приготовить к нашему возвращению «что-нибудь особенное». Мы отсутствовали не больше часа. Вернулись в приподнятом настроении. Я была рада снова нормально ходить, дышать свежим воздухом. Андрей купил мне мой любимый латте. Мы смеялись, входя в квартиру.
И замерли на пороге спальни.
Наша спальня. Место, которое было только нашим. Светлые, почти белые обои, легкие льняные шторы, которые я сама шила, наше большое ложе, застеленное серым пледом крупной вязки. Теперь все было по-другому. Вместо моих штор висели тяжелые, коричневые портьеры с золотистыми кистями, от которых веяло нафталином и семидесятыми. Наш серый плед был аккуратно сложен и засунут в угол, а кровать покрывало цветастое стеганое одеяло, похожее на то, что лежало у нее в квартире. Над кроватью, где раньше висела наша любимая абстрактная картина, теперь красовался ковер с оленями. Маленький, но до ужаса уродливый. В воздухе стоял густой запах валокордина.
Я стояла и просто смотрела. Я не кричала. Не плакала. Я просто смотрела на это оскверненное пространство. В дверях появилась сияющая Тамара Павловна.
— Ну как вам мой сюрприз? — радостно спросила она. — А то у вас тут было как в больнице, все белое, неуютное. Я из дома привезла, хотела вам уюта добавить! Коврик вот, Андрюша его с детства любит. И одеяло это теплое, хорошее.
Я медленно повернула голову к мужу. Я ждала. Ждала его реакции. Возмущения, шока, гнева. Хоть чего-нибудь.
Андрей растерянно моргал, глядя то на меня, то на ковер.
— Мам… зачем? — пробормотал он.
— Как зачем, сынок? Для вас же старалась! Чтобы теплее было, уютнее!
Я продолжала молча смотреть на Андрея. В моих глазах был немой вопрос. Один-единственный. «Ты или я?» Он почувствовал это. Он метнулся взглядом ко мне, потом снова на мать.
— Лен, ну… — начал он, и я поняла, что сейчас снова услышу это про «старалась» и «не со зла».
Но я не дала ему договорить.
— Нет, — сказала я тихо, но так, что в комнате, казалось, зазвенел воздух. — Хватит.
Я повернулась к свекрови. На ее лице все еще играла улыбка, но она уже начала угасать, сменяясь недоумением.
— Тамара Павловна. Большое спасибо за вашу помощь. Она нам больше не требуется. Пожалуйста, соберите свои вещи. Прямо сейчас.
Улыбка исчезла.
— Что? Леночка, ты о чем? Я же…
— Вы слышали, — прервала я ее. — Собирайте вещи. Шторы, ковер, одеяло. Все, что вы привезли. И уезжайте.
Она посмотрела на Андрея, ища поддержки.
— Андрюша, что она говорит? Она меня выгоняет?
И тут мой муж совершил свою главную ошибку. Он сделал шаг ко мне и положил мне руку на плечо.
— Лен, успокойся. Ну погорячилась, ну бывает. Мама же хотела как лучше.
Я стряхнула его руку, как будто обожглась. Я посмотрела ему прямо в глаза. В них был страх. Страх обидеть маму. А меня обидеть было не страшно. Меня можно. Я же «своя». Я же «потерплю».
— И ты тоже, — сказала я так же тихо. Ледяным, чужим голосом, который я сама в себе не узнавала. — Ты тоже собирай свои вещи, Андрей. И уходи. Вместе с мамой.
Они оба застыли, как громом пораженные. Тамара Павловна открыла рот, но не издала ни звука. Андрей смотрел на меня так, будто я сказала, что земля плоская.
— Лена… ты… ты серьезно? — пролепетал он.
— Абсолютно, — подтвердила я. — Я не буду жить в доме, где я никто. Где мое мнение ничего не значит. Где любой каприз твоей мамы важнее моего спокойствия. Я не буду жить с мужчиной, который не может защитить свою жену и свою семью. Так что да. Собирай вещи. Самые необходимые. За остальным приедешь потом.
Тишина была оглушительной. Ее нарушил только всхлип Тамары Павловны.
— Андрюша, ты слышишь? Ты слышишь, что она говорит? После всего, что я для нее сделала! Неблагодарная! Я же тебе говорила, что она тебя не стоит! Мы бы так хорошо жили все вместе, в трехкомнатной квартире, продали бы эту конуру…
Она осеклась. Но было уже поздно.
Вот оно что. Вот оно как. Это был не просто визит. Это была разведка боем. Прощупывание почвы. План был в том, чтобы довести меня, а потом убедить Андрея, что единственное спасение — это переехать к маме. Или маму перевезти к нам. А я, со своей любовью к личному пространству, в этот план не вписывалась.
Андрей побледнел. Он понял, что мать только что выдала их с головой. Или, может, это был только ее план, а он, как всегда, просто плыл по течению. Но это уже не имело значения.
— Вон, — сказала я, указывая на дверь. — Оба.
Они собирались в гробовой тишине. Тамара Павловна со злостью срывала свои уродливые шторы, сворачивала ковер. Андрей молча кидал в спортивную сумку какие-то футболки, джинсы, ноутбук. Он несколько раз пытался что-то сказать, подходил ко мне, но, натыкаясь на мой взгляд, отступал. Я сидела на стуле в коридоре, забинтованная нога была вытянута вперед. Я просто наблюдала, как из моей жизни уходят два человека. Один — чужой. А второй… второй до этой минуты был самым родным. Когда они уже стояли на пороге, Андрей обернулся. В его глазах стояли слезы.
— Лена… прости. Я все исправлю. Я поговорю с ней. Я…
— Ты уже все сказал, Андрей, — ответила я. — Когда молчал. Дверь закрой с той стороны.
Они ушли. Металлическая дверь щелкнула, и в квартире наступила звенящая тишина. Она была такой густой, что, казалось, ее можно потрогать. Я сидела не двигаясь, минут десять, может, двадцать. Просто смотрела на закрытую дверь.
Потом я медленно встала. Прошла в спальню. Запах нафталина и валокордина все еще стоял в воздухе. Я подошла к окну и распахнула его настежь, впуская морозный вечерний воздух. Затем я нашла в шкафу свои льняные шторы и, взобравшись на стул, начала вешать их на место. Руки немного дрожали, но я делала это методично, петля за петлей. Потом я сняла со стены уродливый ковер и вытащила его в общий коридор, прислонив к стене у мусоропровода. Вернулась, достала наш серый плед и застелила им кровать.
Я ходила по квартире и возвращала все на свои места. Поставила кружки в том порядке, как они стояли раньше. Переложила специи. Выбросила увядающие орхидеи, но на их место мысленно уже поставила новые. С каждой вещью, возвращенной на свое законное место, я чувствовала, как ко мне возвращаюсь я сама. Пропала тревога, пропал страх, пропало ощущение, что я в ловушке.
Да, в груди была дыра от предательства близкого человека. Но поверх этой боли было другое, новое чувство — облегчение. Свобода. Я снова была хозяйкой. Не только в своей квартире, но и в своей жизни. Я сделала выбор. И впервые за последние три недели я дышала полной грудью в своем собственном доме. В тишине, которую нарушал лишь ровный гул холодильника и шум города за окном. И эта тишина была прекрасна.