Не смотря на то что с тех пор, как сегодня утром его вытащили из постели, Эммет общается не более чем серией диких рычаний, я вижу, что он впечатлен салоном бизнес-класса. Он совершал ежегодный перелет из Сиднея в Дубай и обратно с тех пор, как Ребекка переехала туда десять лет назад, но всегда в эконом-классе.
Несмотря на работу в авиакомпании, которая могла без особых проблем обеспечить ей повышение класса обслуживания, Ребекка настаивала, что глупо тратить такие преимущества на ребенка.
“Пусть подождет, пока сможет это оценить”, - говорила она, и это не казалось тем, о чем стоит спорить, тем более что на борту всегда был стюард или стюардесса, в чьи обязанности входило присматривать за ребенком.
Хотя Эммет никогда не отказывался летать, в последние годы я стал замечал, что он стал менее восторженно относиться к этим поездкам. Вскоре он вообще откажется от них, и это станет уже ее проблемой, а не моей.
Его беспокоит не долгий перелет, а негатив, который он испытывает к матери, ярость, которая тлеет в нем уже некоторое время, вероятно, с наступлением половой зрелости. Меня это не слишком беспокоит. В конце концов, мне выгодно, что он проявляет мало интереса к миру за пределами Сиднея, где пляж и наш дом в Норт-Бонди являются центральными для его ощущения благополучия.
-Приятно, правда? - говорю я, когда мы садимся. Салон скомпанованпо схеме 1-2-1, и я забронировал центральную пару с перегородкой, которую можно поднять между нами.
-Довольно круто, - признает он, сделав небольшую уступку, обусловленнуюкомфортом бизнес-класса, прежде чем испортить момент, взглянув влево, в сторону пустого одиночного кресла.
-Думаешь, там кто-нибудь сидит?
-Вероятно
-Если никто не займет, могу я пересесть?
Я закрываю глаза, говоря себе сделать вдох, прежде чем ответить. Бывают моменты, когда мне кажется, что нет ничего сложнее в этом мире, чем быть родителем подростка.
-Но зачем? - спрашиваю я.
-Потому что там лучше. Там окно”
-А как насчет того, чтобы просто наслаждаться тем местом, которое я забронировал?
-Я просто спрашиваю.
Меня бесит тот факт, что даже здесь, в таком роскошном месте, он все равно предпочел бы отдалиться от меня как можно дальше. Я вполне лоялен к чувству права, которое внезапно проявляется у детей его возраста, но я считаю, что хотя бы иногда сказать “спасибо, папа” его бы не убило.
-Не думаю, — говорю я. - Рассадка организована с учетом распределения веса. И экипажу не нравится, когда кто-то меняет места.
-Ты серьезно думаешь, что произойдет что-то ужасное, если шестидесятипяти килограммовый мальчик пересядет на кресло расположенное через проход?
-Шестьдесят пять килограммов? — спрашиваю я, пытаясь сдержать улыбку. В нем максимум пятьдесят пять. Полное на его лице пронзает меня ножом, когда я это говорю ему. Я тут же жалею о своих словах, вспоминая его попытки нарастить мышечную массу.
-Наверное, все будет хорошо, — говорю я, надеясь исправить положение. - Но подожди немного, ладно? Посадка еще продолжается. Кто-нибудь может занять это место. Он кивает, принимая это, и мы начинаем устраиваться, раскладывая наши вещи. Я убираю свой рюкзак, достаю ноутбук, телефон и книгу. Затем изучаю меню и маленькую сумочку с косметикой, которая ждет каждого пассажира бизнеса на его кресле. Эммет делает то же самое, внимательно изучая крошечные тюбики с увлажняющем кремом, дезодорантом, зубной пастой и бальзамом для губ.
Наряду с попытками стать сильнее, в последние месяцы он стал все больше заботиться о своей коже, и я заметил, как на полках в его спальне появились различные сыворотки и увлажняющие кремы – жидкая армия, готовая отразить натиск прыщей, хотя пока, похоже, ему в этом плане везло, и его кожа оставалась невредимой. Эммет берет пульт от телевизора и начинает просматривать бесконечный список предлагаемых фильмов и сериалов, достает из рюкзака небольшой блокнот и набрасывает различные названия.
Это мальчик, который больше всего на свете любит хороший список, отслеживающий каждую прочитанную книгу, каждый просмотренный фильм или сериал, его ежедневные шаги, вес, даже рекорд самых лучших волн, на которых ему посчастливилось кататься. Хотя он, с частью, этого не знает, но я недавно вторгся в личное пространство его телефона и был шокирован тем, что там обнаружил – это одна из тех вещей, которые я надеюсь обсудить с ним в этой поездке. Кроме того я никогда не заглядывал в его ноутбук и представляю, что там может оказаться еще больше сложных электронных таблиц, графиков, да еще Бог знает что. Некоторое время назад я задавался вопросом, нет ли в его неустанном составлении списков признаков ОКР, но успокаиваю себя мыслями, что подобная организация просто успокаивает его, давая иллюзию контроля над жизнью, которая время от времени преподносит сюрпризы.
-Ты знаешь, что в этом самолете есть душ, да? — спрашиваю его, и он поворачивается ко мне со скептическим выражением лица.
-Да ладно.
-Правда. В передней части. Правда только для пассажиров первого класса, но все же. Можешь себе представить? Принимать душ в воздухе?
Он обдумывает это.
-А если будет, например, турбулентность? Как тогда?
-Может быть, стюардесса войдет и спасет тебя.
Снова слова слетают с моих губ, прежде чем я успеваю их остановить, и я говорю себе, что мне нужно больше думать, прежде чем говорить что-либо в предстоящие дни.
Это грубый комментарий, в конце концов, сексистский и устаревший, и он краснеет от этой мысли.
Вместе с половым созреванием в поведении Эммета появилась некая стеснительность. Дома, даже в самые жаркие дни, он больше не снимает футболку. И все же, на пляже он всегда только в плавках. Возможно, у воды действуют разные правила поведения.
-Еще есть бар, — добавляю я, указывая в заднюю часть нашего салона. - У нас есть доступ к нему, так что мы можем сходить туда в какой-то момент, если хочешь.
Он на мгновение задумывается, как будто решая, есть ли в моих словах хоть что-то, против чего он мог бы возразить, но, не найдя ничего, говорит: «Было бы здорово», и я ухватываюсь за эту маленькую уступку. Я уже представлял, как он надевает наушники и либо погружается в фильмы, либо спит все тринадцать часов, которые нас ждут. Дело не в том, что я надеялся весь полет вести душевные разговоры, но было бы приятно чувствовать, что мы не полностью игнорируем друг друга.
-У нас что-то случилось? — спрашивает он. - Мы внезапно разбогатели?
Что?
-Я имею в виду, все это, — говорит он, оглядываясь. - Как так получилось, что ты так тратишься?
-Мы кончено не миллиардеры, — говорю я ему. - Но, знаешь, мы в достатке. И честно говоря, если нам приходится провести в воздухе столько времени, я подумал, что можем сделать это с комфортом. Не то чтобы ты просил когда об этом...».
-Я этого и не просил.
-Нет, но держу пари, ты рад.
-Могло быть и хуже, — говорит он, возвращаясь к своему блокноту и что-то записывая в него, и затем снова принимается листать меню на своем мониторе.
Он останавливается на мини-сериале, вышедшем несколько лет назад, рассказывающим историю о молодом греческом пловце из Мельбурна с патологией дыхательной системы выступающего на Олимпийских играх, и внимательно читает краткое содержание, делая пометку в своем блокноте.
С детства Эммет был прирожденным пловцом, а в последние годы стал еще и опытным серфером. Одно время Ребекка и я называли его «Бишем: полумальчик / полурыба.» (персонаж из книги «Дочь лодочника» Энди Дэвидсона — «полумальчик-полурыба», брат главной героини. )Сначала она не хотела, чтобы он дажеприближался к пляжу. Ребеккане хотела, чтобы он учился плавать, но мне удалось убедитьее, что это не только неразумно, но и безответственно. Ребенок просто не может вырасти в Сиднее, не проводя половину своей жизни, барахтаясь в океанскихволнах. Она, как никто другой, должна знать об опасностях, которые таит в себе вода для неподготовленных. Теперь Эммет знает воды залива Бонди как свои пять пальцев, мог бы рассказать о разных течениях, которые меняют направлениякаждые несколько футов от Бэкпекер рип (“The Backpackers’ Rip” (Течение для бэкпекеров) - это печально известное опасное прибрежное течение (рип) на пляже Бондив Австралии. Оно получило такое название, потому что представляет значительную опасность для ничего не подозревающих туристов и бэкпекеров. Это мощное, на вид плоское течение уносит пловцов прямо от берега, что затрудняет спасение и часто требует вмешательства спасателей для проведения спасательных операций). до Баклер-Пойнт (Мыс Баклер (Buckler Point), более известный как мыс Бен Баклер (Ben Buckler Point), — это живописный мыс, расположенный на северной оконечности пляжа Бондив Северном Бонди, Сидней. ), и вместе с друзьями он исходил этот берегот Спит-Бридж (Spit Bridge (мост Спит-Бридж) — это действующий разводной мост в Сиднее, Австралия, пересекающий Мидл-Харбор и соединяющий пригород Мосман с Сифортом на северном берегу ) до Мэнли (Мэнли (Manly) – это популярный прибрежный пригород на севере Сиднея, Австралия, известный своими красивыми пляжами, променадом и легким доступом к центру города на пароме.)дюжину или большераз, останавливаясь на каждом пляже по пути для купания.
Несколько лет он сам делал туманные намеки на Олимпийские игры, амбиции, которые, к сожалению, нереалистичны. Он никогда не будет достаточно высоким, а его ступни никогда не будут достаточно большими – они, вероятно, так и остнутся седьмого размера (41 EUR)– и у него шансов попасть на Игры не больше, чем у меня – выступить на Бродвее. Но, к моему облегчению, он давно об этом не упоминал, а слово «спасатель» в его лексиконе в последнее время стало появляться все чаще, откровенно, это идея, которую я одобряю. Хотя, конечно, с настороженностью; слишком большой энтузиазм с моей стороны только отвернет его от этого.
Появляется стюардесса с подносом, на котором стоят бокалы с шампанским, водой и апельсиновым соком. Несмотря на ранний час, я выбираю шампанское, и она извиняется, что, поскольку мы все еще на твердой земле, это может быть только Bollinger. Как только мы взлетим, уверяет она меня, они подадут Dom Perignon. Я стараюсь не смеяться и говорю ей, что все нормально, и я счастлив пока обойтись этим. По другую сторону прохода молодой человек несет второй поднос, и когда Эммет протягивает руку к бокалу, стюард смотрит на меня.
-Только апельсиновый сок, — говорю я Эммету, и он делает, как сказано, с одним из своих фирменных вздохов. Если в каких-нибудь его списках есть многочисленные унижения, которые ему приходится терпеть как моему сыну, я уверен, что это этот мой отказ попадет в них.
Дальше в салоне я замечаю, что дверь в кабину открывается, и один из пилотов выходит, направляясь в туалетную кабинку в передней части салона. Я сразу же узнаю в нем одного из коллег Ребекки со времен, когда мы только переехали в Сидней много лет назад. Я машинально немного отступаю на свое место. Я не могу представить, чтобы он осматривал салон, когда выйдет, но если он это сделает, я не хочу, чтобы он меня заметил. Когда наши пути пересекались в прошлом, мы всегда отлично ладили, но я знаю, что если мы встретимся взглядами сейчас, он почувствует себя обязанным подойти и поздороваться, а я бы предпочел, чтобы он этого не делал. Ведь никто не должен знать, что Эммет и я здесь. К счастью, когда пилот появляется снова, он возвращается в кабину, даже не взглянув в нашу сторону.
Салон начинает заполняться, и молодая женщина лет двадцати с небольшим подходит к пустующему до этих пор месту у окна. Тому самому к которому стремился Эммет. Замечаю, что у девушки необыкновенно красивая внешность – я готов поспорить, что она модель – и она выглядит она так, будто одета для фотосессии, а не для дальнего перелета. Первая моя мысль была, что, пока мы тут наслаждаемся жизнью в Бизнес-классе, она выглядит недовольной тем, что ее не повысили до частных люксов Первого класса. Мужчина средних лет, сидящий в нескольких креслах от нее, вскакивает, чтобы помочь убрать ручную кладь на багажную полку, и она благодарит его. Ее огромные солнцезащитные очки остаются на лице на протяжении всего их взаимодействия. Мужчина пытается завязать непринужденную беседу, но она вежливо уклоняется, прежде чем сесть и снять туфли. Обтягивающий наряд, который она носит, смехотворно короткий, и едва прикрывает ее бедра, обнажая ее ноги стройные и загорелые.
Я замечаю, как Эммет наблюдает за ней, и не потому, что она заняла кресло, которое он хотел. Его язык прижат к верхней губе, глаза широко раскрыты, и в этот момент я понимаю, что мой сын — гетеросексуал. До сегодняшнего дня он никогда не выражал мне интереса ни к одному из полов, но я всегда инстинктивно переживал, что он может быть... Возможно, я стал жертвой вековых стереотипов, которые, вероятно, так же оскорбительны, как и избыточны, но, несмотря на свою атлетичность, он всегда был невероятно чувствительным ребенком, избегавшим командных видов спорта или любых игр, связанных с грубостью. Являясь частью небольшой, сплоченной группы столь же деликатных мальчиков, всегда казалось что ему кофортнеелибо в их безопасной компании, либо в одиночестве, читая книги и смотря эзотерические фильмы на иностранных языках. Его музыкальный вкус тоже всегда тяготел к чувствительным певицам-авторам песен или гендерно-неопределенным молодым людям. Странно, как простой, житейский факт,может навестиродителя на размышления о таком важном аспекте жизни его ребенка, но тот факт, что он не может отвести глаз от женщины, говорит мне, что я ошибался в своих предположениях.
Я пытаюсь представить, как он флиртует с девушкой, и нахожу эту идею почти абсурдной. В его кругу друзей были девочки, когда он был моложе, но за последние восемнадцать месяцев они, кажется, немного отошли. Половое созревание определило временное разделение полов. Я осмелюсь предположить, что многие из тех, кого я знал в их детстве, те девочки, кто бегал босиком и кричал в нашем доме, появятся в жизни Эммета в полной мере со временем, через год или около того, как девушки. Будет интересно посмотреть, как они изменились и какая из них разобьет сердце моему сыну или у нее разобьется сердце из-за него. Я думаю, он достаточно красив. Разумеется я не полностью объективен, и как отец естественно, что я считаю его самым красивым мальчиком в мире. Но что, если эти девушки, или другие, думают иначе? Что, если его романтическая жизнь окажется несчастной? Мысль о том, что он будет испытывать какую-либо боль, вызывает у меня ощущение невыносимой боли. Я хочу оградить его от всего этого.
В идеальном мире я бы навсегда сохранил его молодым, защищая его от любых неприятностей. В том же мире кто-то сделал бы это для меня. Но моя профессиональная подготовка говорит мне, что укутать ребенка в вату, это значит только задушить его, и помешать ему вырасти в мужчину, которым он в конечном счете должен стать. Это дилемма, которую я пытаюсь решить.
Модель – если она является таковой – возможно, понимая, что за ней наблюдают, поворачивается, снимает свои солнечные очки и устремляет взгляд на моего сына, который быстро отворачивается, достает книгу из своей сумки и прячет за ней лицо. Он снова краснеет, медленный прилив алого цвета поднимается от основания шеи к щекам и ушам, и Эммет уже не смотрит ни влево, ни вправо, игнорируя экипаж, когда они собирают наши пустые стаканы, не обращая внимания на демонстрацию безопасности, и твердо держит глаза на странице, пока самолет выруливает на взлетно-посадочную полосу, чтобы взлететь.
В конце концов, у нас впереди тринадцать часов. А потом, после того, как мы совершим пересадку, еще семь часов в воздухе. И, наконец, еще одна поездка на поезде и лодке, пока мы не доберемся до места назначения, где нас могут встретить либо радушно, либо враждебно. В любом случае, у нас будет много времени для разговоров
Задаюсь вопросом - должен ли я был обдумать все это лучше, прежде чем бронировать билеты? Возможно, но времени на принятие решения было так мало, что я мог сделать только то, что посчитал правильным. В какой-то момент мне придется признаться Эммету, что единственные люди, которые знают, что мы предпринимаем это путешествие, — это мы двое, и то что нас, на самом деле, не приглашали.