Сырой утренний воздух Нижнего Новгорода сочился сквозь приоткрытую форточку, принося с собой запах влажного асфальта и прелой листвы с откоса. Весна в этом году была затяжной, пасмурной, будто сама природа пребывала в меланхолии. Марина стояла у окна, глядя на свинцовую гладь Оки, на далекие, почти игрушечные зубцы кремлевской стены. В руке она сжимала один-единственный лист бумаги, сложенный вчетверо. Дарственная. Пальцы чувствовали каждый изгиб, каждую потертость на сгибах, будто это была карта ее собственной жизни, испещренная морщинами ошибок.
– Ты получишь копейки, – голос Федора, сказанный вчера вечером, звучал в голове так же отчетливо, как гудок проходящей по реке баржи. Не громко, не зло, а с той будничной, уверенной жестокостью, которая ранит сильнее любого крика. Он сказал это, пока она, ошеломленная, держала в руках этот самый документ, который нашла, разбирая старые папки.
Она помнила, как подписывала его лет пятнадцать назад. В порыве безграничного доверия и любви, желая, чтобы их общее гнездо, эта квартира с видом на Стрелку, доставшаяся ей от родителей, стала по-настоящему их. «Мы же семья, Мариша, все должно быть по-честному», – говорил тогда Федор, и она верила. Теперь это «по-честному» превратилось в «ты получишь копейки».
За спиной скрипнула дверь. Федор, уже одетый в идеально отглаженную рубашку, прошел на кухню, неся за собой шлейф нового, незнакомого одеколона. Он пах цитрусом и чем-то дорогим, древесным. Его старый парфюм, который она дарила ему годами, пах мхом и доверием.
– Кофе поставила? – спросил он, не оборачиваясь, открывая холодильник.
– Да, – тихо ответила Марина, аккуратно кладя сложенный лист на подоконник.
Он налил себе чашку, бросил короткий взгляд на ее застывшую у окна фигуру.
– Чего замерла? Опять хандришь? Погода эта дурацкая.
Он не спрашивал, он констатировал. Ее чувства давно стали для него просто частью пейзажа, как эта весенняя серость за окном. Она была менеджером в крупной логистической компании, ворочала многотонными грузами и сложнейшими маршрутами по всей Волге, согласовывала десятки документов, решала проблемы с простоями и таможней. Ее ценили за стальную хватку и умение находить выход из любой ситуации. Но дома она превращалась в тень, в функцию. «Кофе поставила?», «Ужин готов?», «Погладь мне рубашки».
– Я нашла вчера дарственную, – произнесла она, сама удивляясь своему спокойствию.
Федор отхлебнул кофе.
– Ну нашла и нашла. Чего теперь, в рамку ее повесить? Актив, Марина, это просто актив. Недвижимость. Не надо придавать бумажкам излишней сентиментальности.
Он говорил с ней как с неразумным клиентом, объясняя азы своего риелторского бизнеса. Активы, ликвидность, рыночная стоимость. Любовь, доверие, двадцать пять лет брака – этих слов в его лексиконе больше не было.
– Ты правда так считаешь? – спросила она, поворачиваясь к нему. Она смотрела на его ухоженное пятидесятипятилетнее лицо, на холеные руки, на часы, которые она не узнавала.
– Я считаю, что мне пора на работу. Вечером буду поздно, встреча с клиентами. Не жди.
Он поставил чашку в раковину и вышел, оставив после себя запах чужого парфюма и звенящую тишину. Марина подошла к раковине. На краю чашки остался едва заметный след красной помады. Не ее. Ее помада была кораллового оттенка, и она не пользовалась ей уже несколько месяцев.
Дождь начал накрапывать чаще, барабаня по карнизу. Марина медленно оделась, машинально поправляя строгую юбку. На работе ее ждал застрявший под Городцом сухогруз с лесом, два недовольных клиента и кипа накладных. И почему-то эта перспектива казалась спасением. Там она была Мариной Викторовной, специалистом, которого уважают. Там ее голос имел вес.
В офисе гудел улей. Молодые сотрудники щебетали о планах на выходные, в воздухе пахло кофе и оргтехникой.
– Марина Викторовна, доброе утро! – щебетала Леночка из отдела документации. – У нас с «ЛесТрансом» беда, они требуют неустойку за простой. Говорят, мы их не предупредили о обмелении фарватера.
Марина кивнула, снимая плащ.
– Предупреждали. Трижды. Официальными письмами. Подними всю переписку, сделай сканы с уведомлением о прочтении и готовь ответ. Спокойно и по пунктам. И принеси мне договор с ними, я еще раз посмотрю раздел о форс-мажорах.
Она села за свой стол, и мир сузился до экрана монитора, до таблиц и графиков движения судов. Здесь все было логично и объяснимо. Действие, противодействие, результат. В отличие от ее собственной жизни, превратившейся в уравнение со сплошными неизвестными.
В обеденный перерыв она позвонила Юлии. Они дружили еще с института. Юлька, резкая, как хирург, и мудрая, как столетняя сова, работала нотариусом.
– Юль, привет. Можешь со мной встретиться? После работы.
– Что стряслось? Голос у тебя, как будто баржа на мель села, – без обиняков спросила подруга.
– Почти. Только баржа – это я.
Они встретились в маленькой кофейне на Большой Покровской. За окном спешили по своим делам люди под зонтами, отражаясь в мокром граните. Марина, помешивая ложечкой пенку в капучино, рассказала все. Про дарственную. Про «копейки». Про след помады на чашке.
Юлия слушала молча, не перебивая, только ее тонкие пальцы нервно теребили серебряный браслет.
– Так, – сказала она, когда Марина замолчала. – Давай по порядку. Дарственная. Ты ему подарила половину квартиры. Он теперь собственник. При разводе и разделе эта половина его. Плюс половина от твоей половины как совместно нажитое. Формально, он прав. Ты останешься с четвертью. Это не копейки, но…
– Дело не в копейках, Юль, – перебила Марина. – Он… он обесценил все. Всю жизнь. Понимаешь? Я помню, как мы покупали эти кресла. Как он сам тащил на девятый этаж эту дурацкую пальму, которая потом засохла. Как мы сидели на полу в пустой гостиной и пили шампанское из пластиковых стаканчиков. А теперь это просто «актив».
– Понимаю, – кивнула Юлия. – Это самое больное. Когда общие воспоминания становятся твоими личными. А у него – просто фактами биографии. А что с помадой?
– Ничего. Он сказал, встреча с клиентами. Может, это правда. Может, я все придумываю. Я столько лет убеждаю себя, что все в порядке. Что его молчание дома – это усталость. Что отсутствие подарков на праздники – это практичность. Он подарил мне на юбилей кухонный комбайн. Я ненавижу готовить, Юль. А в его инстаграме я видела фото с корпоратива, где он с какой-то девицей… Он подписал: «с лучшим сотрудником отдела продаж». Она обнимала его за плечи.
Юлия тяжело вздохнула.
– Марин, послушай меня. Перестань искать ему оправдания. Мужик в пятьдесят пять не меняет парфюм просто так. И не начинает вдруг задерживаться на «встречах». Он завел себе новую жизнь, а тебя держит как… как тыл. Как тот самый «актив». Удобный и бесплатный.
– А что мне делать? Мне пятьдесят три. Куда я пойду?
– Куда? Да куда угодно! Ты сильная, умная женщина. У тебя прекрасная работа. Ты… Ты же пела! Помнишь, как ты пела в институте? У тебя же голос был невероятный. Куда все делось?
Марина опустила глаза.
– Федору не нравилось. Говорил, это несерьезно. «Что ты как в сельском клубе горло дерешь». Я и перестала. Сначала для него, а потом и для себя.
– Вот. Вот с этого все и началось, – отрезала Юлия. – Он не голос у тебя отнял. Он тебя саму у тебя отнял. По кусочкам. Послушай, у меня есть знакомый адвокат по семейным делам. Очень толковый мужик. Просто сходи, проконсультируйся. И принеси ему эту свою дарственную. Пусть посмотрит свежим взглядом. Это тебя ни к чему не обязывает.
Домой Марина возвращалась под тем же дождем, но что-то внутри изменилось. Слова Юлии, как скальпель, вскрыли нарыв, который она столько лет пыталась замазать тональным кремом мнимого благополучия. «Он тебя саму у тебя отнял».
Вечером, когда Федор снова уехал на «встречу», она нашла в интернете сайт городского Дворца культуры. «Народный хор ветеранов труда „Волжские зори“ объявляет дополнительный набор. Прослушивание по средам». Среда была завтра. Сердце заколотилось отчаянно, как в юности.
На следующий день, после работы, она, пересилив страх и неловкость, пошла на прослушивание. В актовом зале сидело человек двадцать, в основном женщины ее возраста и старше. Пахло нафталином и старым паркетом. Руководитель хора, седовласый мужчина по имени Евгений Петрович, с лицом доброго волшебника, попросил ее спеть что-нибудь.
Марина растерялась. Она не пела лет двадцать. Все слова, все мелодии будто стерлись из памяти.
– Ну, хоть что-нибудь. «Подмосковные вечера» знаете?
Она кивнула. И запела. Сначала голос дрожал, срывался, был тонким и неуверенным. Она пела, глядя в пол, чувствуя, как краснеют щеки.
– Громче, – мягко сказал Евгений Петрович. – Не бойтесь. Вы же не шепчете, вы поете. Дайте звук. Отпустите его.
И она, закрыв глаза, представила не этот пыльный зал, а широкую реку за своим окном. И вдруг голос прорезался. Сильный, чистый, немного подзабытый, но ее собственный. Он полился свободно, заполняя пространство. Когда она закончила, в зале на несколько секунд повисла тишина.
– Ну что ж, – улыбнулся Евгений Петрович. – Добро пожаловать в «Волжские зори», Марина Викторовна. У вас прекрасное лирическое сопрано. Просто немного застоялось.
Она шла домой, и впервые за много месяцев ей не было тоскливо. Она чувствовала странное, пьянящее ощущение – она сделала что-то для себя. Не для Федора, не для работы, а для той девочки, которая когда-то пела в институтском хоре и верила, что вся жизнь впереди.
Напряжение нарастало. Федор становился все более раздражительным и отстраненным. Он перестал даже делать вид, что ужинает дома. Марина находила в карманах его пиджаков чеки из ресторанов, билеты в кино на два лица. Она молчала, собирая доказательства, как улики. Она сходила к адвокату, которого посоветовала Юлия.
Адвокат, пожилой и внимательный Семён Аркадьевич, долго изучал дарственную.
– Интересный документ, – пробормотал он, поправляя очки. – Составлен хитро. Ваш супруг, конечно, не дурак. Но и не гений. Есть тут одна зацепка. Видите вот этот пункт? О том, что даритель сохраняет право пожизненного проживания. И вот этот, о том, что договор может быть расторгнут в случае, если одаряемый совершает действия, создающие угрозу утраты подаренного имущества. В широком смысле, сюда можно притянуть и умышленное доведение до развода с целью отчуждения вашей доли. Слабо, но в суде можно попробовать. А главное, Марина Викторовна, – он поднял на нее глаза, – эта бумага лишает вас не квартиры. Она лишает вас воли. Пока вы за нее держитесь, вы в его власти.
Точкой невозврата стал юбилей его начальника. Федор настоял, чтобы она пошла. «Нужно соблюдать приличия, Марина. Все будут с женами».
Это был дорогой ресторан за городом. Вокруг смеялись нарядные, уверенные в себе люди. Марина в своем строгом, элегантном, но десятилетней давности платье, чувствовала себя чужой. Федор весь вечер не отходил от той самой девушки из инстаграма, «лучшего сотрудника отдела продаж». Ее звали Катя, ей было лет тридцать, и она смотрела на Федора с откровенным обожанием. Он представлял Марину мельком, как досадное недоразумение: «А это моя супруга, Марина». Он даже не назвал ее по имени.
В какой-то момент, идя в дамскую комнату, Марина услышала за полуприкрытой дверью подсобки смех Кати и голос Федора:
– …да потерпи ты немного. Разберусь я со своей старухой. Она никуда не денется. Квартира почти моя, а сама она без меня – ноль. Поворчит и успокоится.
Марина застыла, держась за стену. Воздух кончился. Это было не больно. Это было как удар под дых, выбивший остатки иллюзий. «Старуха». «Ноль».
Она не стала возвращаться в зал. Она вышла на улицу, вызвала такси и уехала. Дома она, не раздеваясь, достала с антресолей старый чемодан и начала методично складывать в него свои вещи. Не все, только самое необходимое. Платья, которые она любила. Книги. Ноты, которые она нашла на антресолях. Фотографию родителей.
Федор вернулся за полночь, пьяный и довольный. Увидев чемодан в коридоре, он удивленно поднял бровь.
– Это еще что за гастроли? К маме на дачу собралась?
– Я ухожу, Федя, – сказала Марина ровно, глядя ему прямо в глаза.
Он рассмеялся. Громко, искренне.
– Уходишь? Куда? На лавочку в сквер? Марина, не смеши. У тебя ничего нет. Квартира, – он обвел рукой гостиную, – по факту, моя. Все, что ты заработала, – это общие деньги. Ты получишь копейки. Я тебе это уже говорил.
Он был так уверен в своей власти, в ее зависимости, что даже не злился. Он снисходительно наблюдал за ее бунтом, как за детской истерикой.
И тут Марина достала из сумки диктофон. Маленький, профессиональный, который она использовала на работе для записи важных переговоров. Она нажала на кнопку.
«…да потерпи ты немного. Разберусь я со своей старухой. Она никуда не денется…»
Лицо Федора медленно менялось. Снисходительность сменилась недоумением, потом – яростью.
– Ты… ты что себе позволяешь? – прошипел он.
– А это, Федя, не для суда, – спокойно сказала Марина, выключая диктофон. – Это для меня. Чтобы я больше ни на секунду не усомнилась. А для суда у меня есть другое.
Она протянула ему копию искового заявления, которое подготовил Семён Аркадьевич. О расторжении брака, разделе имущества и… расторжении договора дарения.
– Что? – он выхватил у нее бумаги. – Расторжение? Ты с ума сошла? У тебя нет оснований!
– Есть, – голос Марины был тверд, как сталь. Тот самый голос, которым она отдавала распоряжения капитанам сухогрузов. – Есть свидетельские показания о твоих отношениях с другой женщиной. Есть чеки. Есть запись. И есть очень интересный пункт в нашем договоре, который твой юрист, видимо, проглядел. Адвокат говорит, шансы неплохие. Особенно если учесть моральный ущерб и твое… поведение. Так что, возможно, копейки получишь как раз ты.
Она впервые видела его растерянным. Вся его напускная уверенность, весь его цинизм держались на одной-единственной опоре – на ее страхе и зависимости. И когда эта опора рухнула, он оказался просто испуганным мужчиной средних лет, который боялся потерять свой «актив».
– Марина… погоди… давай поговорим, – начал он совсем другим тоном.
– Мы уже поговорили, Федя. Вчера. Ты все сказал.
Она взяла чемодан, сумку и, не оборачиваясь, вышла за дверь.
Прошло несколько месяцев. Тяжелый бракоразводный процесс был в самом разгаре. Федор, поняв, что теряет контроль, метался от угроз к попыткам примирения. Марина сняла маленькую, но уютную квартиру недалеко от работы. Было трудно. Финансово, морально. Иногда по ночам накатывало отчаяние и одиночество. Но потом наступало утро, она шла на работу, где была нужна и уважаема, а по вечерам спешила на репетицию хора.
И вот настал день города. Их хор выступал на открытой сцене на Нижневолжской набережной. Был теплый летний вечер. Солнце садилось за рекой, окрашивая небо в золото и багрянец. Марине доверили сольную партию в песне о Волге.
Она вышла на середину сцены, и на секунду ее охватила паника. В толпе зрителей она увидела Федора. Он стоял поодаль, один, и смотрел на нее.
Заиграла музыка. Евгений Петрович ободряюще кивнул ей. Марина глубоко вздохнула и запела.
И ее голос, сильный, свободный, полетел над набережной, над людьми, над широкой рекой. Она пела не о Волге. Она пела о себе. О потерянной и вновь обретенной силе, о боли, которая превратилась в мудрость, о праве на собственную жизнь, на собственный голос. Она больше не была «старухой», не была «нулем». Она была Мариной. Женщиной, которая поет.
Когда песня закончилась, и толпа взорвалась аплодисментами, она не искала глазами Федора. Она смотрела на закатное небо, на воду, на огни родного города. Впереди было еще много трудностей. Но впервые за долгие годы она точно знала, что справится. Потому что копейки – это не то, что лежит в кошельке. Копейки – это то, во что ты сам себя оцениваешь. А ее собственная цена, как она теперь понимала, была неизмеримо высока.